Мария Семенова - Новая игра

Наливайко вздохнул, перестал жаждать крови и опять сосредоточился на фрагментарности миров. Которые, как люди, подобны, но совсем не идентичны. А раз так, становится понятно, откуда взялся лямбда-член в пятом дифференциальном уравнении системы нелокальности, которую они вывели вместе с Мак-Гирсом. Член этот — тензор вариативности, знак непостоянства, поправка на игру. А значит, вполне возможно перейти к конкретике и определиться хотя бы в первом приближении с рабочей частотой. Один вариант мира, допустим, вибрирует так, а другой — этак. И если каким-то образом повлиять на частоту…

Перед глазами Наливайко пульсировали звёзды, сталкивались галактики, рождались и умирали миры. Потом снаружи ударили в рельсу, созывая на обед. Василий Петрович неохотно прервался, но, вернувшись к реальности, сразу ощутил зов желудка, сунул блокнотик в карман и зашагал в сторону кухни.

Однако скоро выяснилось, что звон рельсы следовало понимать скорее как тревожный набат. Профессор едва не налетел на взволнованную Варенцову.

Это мягко сказано — взволнованную. На железной полковнице просто лица не было.

— Оксана Викторовна, что?.. — остановился Наливайко. — Кто умер? Кто? Ну, что случилось, говорите скорей!

— Тихон пропал, — выдохнула Варенцова. — Отожрал осетрины, залез спать на берёзу… Потом вдруг как соскочит, как мне под ноги бросится… да с таким криком… шасть в кусты — и всё, и как в воду… Сколько ни звала, не выходит. Никогда раньше такого не было… всегда откликался… Даже когда по кошкам… Тут же рыси кругом… Сожрут и не подавятся!!!

— Ещё как подавятся, — успокоил её Наливайко. — Он, по-моему, сам кого угодно сожрёт. Или убежит, не дурак ведь. Давайте, Оксана Викторовна, пообедаем и будем его искать. Главное, кричать погромче. У них же слух не в пример нашему. Супруга вот говорит, я когда домой еду, мой оболтус за три квартала звук двигателя узнаёт и встречать к двери выходит. И здесь, только позову, он тут как тут… Ну не читал он у меня книжек, где написано, что азиату хозяин не нужен! — И, делом иллюстрируя сказанное, профессор вполголоса позвал: — Шерхан!.. — Выдержал паузу, нахмурился и несколько повысил тон: — Шерхан! Ко мне! Шерхан! — Засопел, набычился, помедлил, покусал досадливо губу и рявкнул так, что Оксана присела от неожиданности: — Шерхан!! Ты где, поганец?

А в ответ — тишина, нарушаемая только цоканьем перепуганной белки…

— Чёрт, — посмотрели друг на друга Варенцова и Наливайко. Всё поняли без слов — и синхронно кинулись к Краеву. На то он и джокер, чтобы всю правду знать.

А Краев, надумав проветрить заклинившие мозги, смотрел на ноутбуке «Правдивую ложь». Смотрел, светло ностальгируя и в глубине души переживая — и какого лешего потянуло Шварценеггера в губернаторы? Нет бы поднатужиться и новый хит снять. Поиграть с экрана мускулатурой. Искренне и простовато хмыкнуть на радость фанатам: «Ill be back…»

Или, может, они там ради любимца нации всё же подрихтуют конституцию, да и выберут Железного Арни президентом?[151] Краев не особенно удивился бы…

— Олег, Тихон пропал! — ворвалась в палатку Оксана. — Как сквозь землю провалился.

— И Шерхан исчез, — прогудел из-за её спины Наливайко. — Странное совпадение! Олег Петрович, выручайте! Покопались бы в этой вашей ноосфере, ну что вам стоит! Они звери всё-таки городские, а тут болота, змеи, хищники всякие, далеко ли до беды…

В его голосе было столько боли, заботы и любви, что Олег тотчас остановил фильм и, не задавая дурацких вопросов, разом превратился в джокера. Помолчал мгновение, полузакрыв глаза… потом вздрогнул, как от удара током, и тихо произнёс:

— Хреново дело… Шерхан в Пещёрке… В большой беде… Тихон идёт по следу, но ему трудно…

— Ну да, с килограммом осетрины в пузе, — заново начала жить Варенцова.

Наливайко же угрюмо спросил:

— В беде — это как?

— А вот так, — мрачно пояснил Краев. — Лежит связанный под брезентом в пикапе. Если не вмешаемся, его съедят. Да не звери, а люди… В общем, надо ноги в руки — и в Пещёрку, детали уточним по дороге. Давайте, время уходит!

— Есть, понял, бегу к Моте…

И профессор выломился из палатки, чуть не унеся с собой полог.

— А я переоденусь пока, — сказала Варенцова. Вытащила из-под спальника оранжевую коробочку — и на глазах у изумлённого Краева стала превращаться в гражданку Притуляк, родом из Астрахани.

В брюхе «Гиганта» было холодно, шумно и оплывал лиловым светом менгир, закреплённый в особой раме из лучшего немецкого дуба. На поверхности его мерцали, перемигивались руны, и словно в ответ вспыхивати мандолы на стенах и знаки древней письменности Шаншунг Маар-инг, давно забытой в Тибете. Лица троих путешественников у сидевших на откидных скамьях, казались то кроваво-красными, то иссиня-чёрными, то мертвенно-бледными. Через линию фронта летела чета фон Кройц из Аненербе и тибетский Змеиный Лама. Все — в лётной амуниции, при парашютах и рюкзаках. Полузакрыв глаза, они настраивались на предстоявщее дело. Их не отвлекало даже свечение менгира.

Лама, с которым их недавно познакомили в «Ораниербурге»[152] у Отто Скорцени, фон Кройцам очень, не нравился. Одно слово, змей. Да к тому же матёрый. Вон какой выставил энергетический барьер — сплошная тьма, не пробьёшься. Не подглядишь, что у него на уме.

Лама, со своей стороны, примерно то же мог бы сказать и о фон Кройцах. Надменные арийцы (воздвигли зеркальную сферу, почему-то полагая при этом, что сами имеют право рыться у него в мыслях. Злобные, коварные твари. Кобель и сука, готовые с рычанием вцепиться в глотку. Ухо с ними нужно одержать востро и спиной ни в коем случае не поворачиваться…

Блестящая сфера и клубок тьмы толкались и пихались в астрале, но в материальном мире ничего не происходило, пока вдруг лама не встрепенулся и голосом пророка не возвестил:

— Ха, я чую это, я чую. Вход в спиральный туннель уже близок. Агарти ждёт нас.

«Агарти. — Чета фон Кройц снисходителыш переглянулась. — Ну, пусть будет Агарти. Хотя на самом деле это Терминал, Портал, Врата… Переход на Новый уровень. Как говорится, Боги видят в реке мёд, обычные простецы — воду, а низкие духом сущности — кровь, кал, мочу, гной. Всё зависит от кармы. И внутренней силы. Не каждому дано родиться арийцем…»

Тем не менее руны запульсировали чаще, казалось, менгир оживал. Круги мандал пришли в движение, завертелись разноцветными волчками. Лама вытащил поющую чашу — огромную, с хороший таз, — и принялся водить по древней меди массивным деревянным стихом.