Фантастика 2026-160 - Вахтанг Глурджидзе

Об откате меня предупреждали. Я же решила, что обойдусь без него, ведь «двойника» носила недолго. Увы, не прокатило. И все же малой кровью отделалась. Руки-ноги целы, голова на месте. Жива и свободна. А что миссию провалила, обидно, но с этим я как-нибудь справлюсь.

В сопровождении Карамельки я добрела до ванной комнаты. Когда вышла из душа, обнаружила на вешалке халат, а под дверью — нервного Ваню.

— Мила… Мила… Мила… — произнес он, обнимая меня.

И всякий раз — с новой интонацией и новой эмоцией. Но главное, что в конце — с облегчением.

— Все в порядке. — Я похлопала брата по спине. — Со мной ничего не случилось.

— Мил, давай оставим все, как есть, — тихо произнес Ваня. — Мы с тобой знаем, что отец невиновен, этого достаточно. Не нужен мне род Морозовых, если тебя не будет рядом.

— Ванюш, тут все серьезнее, — ответила я. — И отступить не получится. Когда-нибудь ты узнаешь, почему. Прости, сейчас не смогу объяснить. Но потом ты поймешь. И поддержишь мое решение.

Ваня вздохнул очень по-детски, горестно. Однако вслух сказал:

— Хорошо. Если так… я тебе верю. Пожалуйста, будь осторожна.

— Само собой, — улыбнулась ему я. — Показывай, где твоя комната. Мне одеться надо.

Головокружение прошло, но слабость осталась. И я не сильно сопротивлялась, когда вновь появившаяся Глафира настояла на том, что надо поесть. Не сбежит же от меня баронесса, если я в ее доме. Странно, что она сама не показывалась. Занята?

Разносолов мне не предложили. Глафира сказала, что выполняет рекомендации Кати, и накормила меня супом на курином бульоне и паровыми котлетками с гречневой кашей. А вместо компота вручила кружку с травяным отваром, довольно мерзким на вкус. Его запах не понравился Карамельке, и она куда-то сбежала.

— Не поверишь, тут химеры… на каникулах, — сообщила Глафира заговорщицким шепотом. — У Бони в загоне. Саня, Карамелька, Чоко. Теперь вот новенького обхаживают. А недавно я там собаку видела. Не знаю, чья.

— С крыльями? — спросила я. — Тоби?

— Все-то ты знаешь, — проворчала Глафира. — Он чей?

— Князя, — вздохнула я. — Того самого. Мне нужно поговорить с Алевтиной Генриховной. Где она?

— В кабинете. Велела тебя привести, как поешь.

Алевтина Генриховна встала мне навстречу, подошла, пощупала. Словно хотела убедиться, я ли это.

— Яра, — выдохнула она. — Что случилось? Ты так внезапно исчезла…

— Разве Александр Иванович вам не рассказал? — удивилась я.

— Ох, он темнит. — Она поморщилась. — То ему некогда, то советует у тебя спросить. Знаю только, что тебя раскрыли, и ты сбежала раньше, чем мы планировали. Но кто? Как?

— А-а-а… — протянула я.

Александр Иванович… в своем репертуаре. Он не запрещал мне говорить о подробностях с теми, кто в курсе нашей авантюры. То есть, с Алевтиной Генриховной и Тимофеем Ивановичем. Но отчего сам ничего не сказал баронессе? Он ее в чем-то подозревает? Тогда надо было меня предупредить!

Или он не хотел расстраивать бабушку, описывая ей «подвиги» внука?

— После приема у императрицы… Нет, после того как там появился император, меня похитили. Я шла в свою комнату. И не дошла. Очнулась… в каком-то подвальном помещении. Меня не раскрыли. Выяснили, что ребенка у меня нет, вот и…

Я сделала паузу, прислушиваясь к эмоциям баронессы. Она нервничала.

— Били? — спросила Алевтина Генриховна. — Можешь не отвечать. Знаю, что били. Кто?

— Эсперы его величества, — ответила я.

Алевтина Генриховна потемнела лицом и едва заметно пошатнулась.

— Там был… князь Разумовский? — произнесла она тихо.

— Конечно. Он же у них главный.

Нет, она не боялась. Она испытывала боль. И, похоже, стыд.

— Он тоже тебя бил?

— Алевтина Генриховна, вы выдаете себя, — сказала я, набравшись храбрости. — Выдаете свои чувства. Я вижу, что вам не все равно. И переживаете вы не за меня.

— За тебя, глупая девчонка, — проворчала она, отворачиваясь. — Но не только за тебя.

Обычно собранная и подтянутая, она вдруг превратилась в сгорбленную старушку. И шаг стал шаркающим. Я помогла ей сесть в кресло.

— Сергей Львович меня не бил, — произнесла я. — Но он меня узнал. И позволил сбежать.

— Правда? — Алевтина Генриховна подняла на меня взгляд, полный надежды.

— Я знаю, что вы родственники. Он ваш внук?

Она медленно кивнула.

— Я хочу услышать эту историю. Кажется, я имею на это право. Все, что я сказала вам, правда. Мне нужно разобраться в том, что происходит.

— Мне тоже, — сказала Алевтина Генриховна. — Мне тоже нужно разобраться. Но не получается. Сережа молчит. Полагаю, он связан клятвой. Но мне нужно разобраться во всем. И понять, как ему помочь. Если, конечно, он не…

Она замолчала, не договорив.

— Мне кажется, он просит о помощи, — призналась я. — Так, как может. Но он хочет использовать меня вслепую.

— Или не может рассказать, — возразила Алевтина Генриховна.

— Возможно, — согласилась я. — Тогда расскажите вы, что произошло между императором и вашей дочерью. Я спрашиваю не из любопытства.

— Верю, — вздохнула она. — Что ж, Яра, слушай…

Дочь баронессы, Ева, родилась без ведьмовского дара. Баронессу это даже радовало. Можно не бояться проклятия ведьм, и в обычной жизни тоже есть свои прелести. К тому же, вместо дара девочку наградили талантом: абсолютным слухом и хрустальным голосом. Силе и чистоте ее голоса приписывали целебный эффект.

Еву учили музыке всерьез. Однако дочь барона не могла петь в опере, поэтому выступала лишь на домашних концертах. Ее чудесным голосом наслаждались немногочисленные родственники и знакомые четы Кукушкиных.

Тогда Алевтина Генриховна еще не стала Верховной Ведьмой. Она растила дочь и вела тихую семейную жизнь. Когда Еве исполнилось шестнадцать лет, барон простудился на охоте и умер от пневмонии.

— Он так быстро сгорел, что я не успела ничего понять, — говорила баронесса, рассматривая чашку из сервиза.

По ее просьбе нам принесли чай.

— Нас с Евой не было рядом. Каждую осень муж отправлял нас на морское побережье. У нас — бархатный сезон, у него — охота. Он мог обратиться к врачам, однако противился этому, по рассказам слуг. Ничего не сказал мне, запретил родственникам сообщать о его болезни. — Алевтина Генриховна вздохнула. — Мы с Евой успели на похороны. А потом я прочла его письмо.

Она еще не добралась до сути, а уже повеяло жутью. Муж баронессы знал, что в их браке нет настоящей любви. А еще он очень любил дочь. Он писал о том, что желает умереть, чтобы проклятие ведьм не коснулось его дорогой девочки. Формально это не считалось самоубийством, всего лишь