Дмитрий Старицкий - Наперегонки со смертью

Врач из неотложки, поколдовав надо мной пару минут, и приведя меня в квазисознание, выматерил девчат по-испански, заявив.

— Дайте хоть проспаться мужчине, если позволили ему так напиться.

Проснулся я у себя в комнате весь разбитый, уставший, похмельный и в постели с Розой. Одетой Розой. В смысле не я был одет Розой, а Роза спала в одежде.

Девушка тихонечко похрапывала во сне, и от нее выхлоп перегарный шел очень даже неслабый.

Что же мы вчера такого сотворили непоправимого?

Ах, да… Наташку мою схоронили.

Зарыли такую красоту неописуемую в чужую планету на новоиспанской сторонушке.

И помянули.

По-русски.

Точнее, по-новорусски. С размахом. Анфиса процессом рулила так, что приглашенные испанцы только удивлялись. Стол был больше под стать свадебному, нежели поминальному. И вино рекой. Бочонками закупали.

От осознания того что Наташки больше нет крупные слезы покатились непроизвольно по моему небритому подбородку.

От ощущения горечи утраты.

Непоправимой утраты.

Невосполнимой утраты.

Да как же я дальше жить-то буду, когда жить совсем не хочется?

И сушняк этот чертов привязался.

Но если поискать, то все можно найти. Фляжка плохого местного коньяка была там, куда я ее и положил вчера.

Четверть литра в одно рыло вошло без препятствий, только вот снова развезло и в сон кинуло со страшной силой. А я тому и рад. Может, во сне я снова с Наташкой встречусь? Да хоть на австралийской каторге, если все сюжеты с Россией кончились.

Анфиса с Розой к моей действительной побудке подошли обстоятельно. Наверное, у Бульки консультировались как у самого опытного в нашем отряде врача-похметолога. Но саму ее до моей тушки они не пустили. Допуск к телу теперь только для старших жен, оказывается. Началась, блин, бабавщина в гареме.

Так хотелось выматериться забористо и заковыристо, послать всех к…

И даже в…

Объявить, что у меня траур, и я никого не хочу видеть. Но слаб человек, и отказаться от лечения мучившей меня абстиненции было выше моих сил. Тем более что они в этой испанщине даже капустный рассол где-то достали!

Потом холодная водочка русская из Новой Москвы. Без фанатизма — два писярика. Больше не дали. Сказали, что им для полного счастья только моего запоя не хватает.

Потом был горячий острый томатный суп местной кухни.

И что-то мясное типа грузинских купат, но вкуснее, хотя и острое до жути. До слез из глаз. Но огонь во рту благотворительницы дали мне залить холодным пивом.

Потом выдали халат и погнали на первый этаж — отмокать в джакузи. Пузырьками лечиться. И контрастным душем.

Кладбищенским скульпторам кроме щедрой оплаты заказа надо еще и пузырь поставить, если уж совсем по-людски. За сутки все успели сделать. Вчера только земляной холмик над могилой был, а сейчас вон — целый обелиск стоит, черными гранями на солнце отсверкивая. Нужно спросить их, как они догадались сделать Наташе Синевич памятник в форме нашей фронтовой фанерной пирамидки. Только звезды сверху не хватает. А так все правильно. Как павшему русскому бойцу и положено.

И ступенька в основании пирамидки есть, куда цветы положить и стакан поставить.

Лавочку каменную рядом соорудили для нас безутешных.

И крошкой мраморной вокруг посыпано, как гравием.

Черное с белым на фоне сизого неба. Лишь холмик могильный венками покрыт в разноцветье.

И Наташка как живая смотрит с обелиска на меня. Улыбается счастливо, навсегда оставшись молодой и красивой.

Что ж приступим как русские люди. Вынул пару пластмассовых стаканов. Заленточных. В которых на всяких презентациях плохое шампанское подают. Налил каждый до половины водкой. Свой стакан на лавочку поставил, а Наташкин — на приступочку обелиска. И покрыл ломтем серого хлеба. Ну, нет тут на этой испанщине ржаной черняжки, что поделаешь. Надеюсь, Наташка за это на меня не обидится.

— Пусть эта земля тебе будет пухом, любимая, — помянул ее успевшей нагреться водкой.

Хорошо тут мне с ней. Спокойно. Никуда отсюда уходить не хочется. Никого видеть.

— Сын мой, зачем вы пришли в эту юдоль упокоения с оружием? Вы же не хотите его применить к себе? Господь это очень не одобряет. А главное, вас не похоронят тогда рядом с ней, а закопают где-нибудь за городом. Вы же не хотите себе такой участи? Это все же освященная земля и в ней самоубийцам не место.

— И вам не хворать, падре, — поприветствовал я священника. — Присаживайтесь. Помяните по русскому обычаю новопреставившуюся рабу божию Наталию.

И достал из пакета третий стакан. Их только по полудюжине продавали в целлофан запечатанными. Я еще ругаться начал тогда с продавцом, что мне всего два стакана надо… А вот гляди ж ты пригодились.

Падре пытался протестовать руками, но под моим напором сдался.

— Разве что на самое донышко. Все же у меня уже не то здоровье, чтобы на такой жаре водку пить.

Я расстелил между нами на лавочке платок, выложил из пакета на него парочку помидорин. Порубил их напополам «кабаром». Отрезал хлеба. Потом налил водки. Падре — на палец и себе на два.

Молча выпили. Закусили помидоркой без соли.

— Какая она была? — спросил священник.

— Удивительная, светлая и правильная, — ответил я улыбнувшись. — Вся какая-то утренняя. Ее нельзя было не любить. И без нее я не представляю, как мне жить дальше. Что делать?

— Жить и помнить, — наставительно сказал падре, — чтобы быть достойным ее жертвы, которую она положила на алтарь любви и дружбы.

Аааа… Все мне сейчас одно и то же говорят. И нет в этих словах мне утешения. Ни в каких словах сейчас не будет утешения. Рана душевная также требует времени на заживление, как и рана телесная.

Но все равно надо поблагодарить этого неравнодушного ко мне человека.

— Спасибо вам, святой отец, за участие. А я ведь даже не знаю, как вас зовут. Кого в молитвах поминать.

— Когда я монашеский постриг принимал, меня Ингацио назвали. А здесь я настоятель этого маленького храма и епископ этого большого города. Окормляю по мере сил свою паству.

— Святой отец, что с нами происходит? Куда мы катимся? В кого превращаемся? Со времен древнего Рима над покойником должны были сказать похвальное слово ему. А вчера? Я — ладно, у меня горло перехватило от горя, и то себя корю. Но остальные так стояли и молчали как отара ягнят. Никто даже слова о ней не сказал над ее могилкой. И я не потому это сейчас говорю, что мне за мою Наташку обидно, а потому что в последние годы это повсеместное явления у нас на Старой Земле. Словно мы не от своих родителей произошли.