Уильям Сандерс - Очаги сопротивления

Наконец Дэвид вновь почувствовал в себе нарождающийся гнев; стойкую холодную ярость, от которой душа обмирает в желании хоть как-то бороться, пока есть еще силы. Гнев вскипал не из-за того, что с ним сделали, нет; его подхлестывала сама атмосфера этого места, то, к а к все было обустроено.

Вспомнилось, что в Блэктэйл Спрингс устраивалась иногда показательная экзекуция: заключенных выгоняли смотреть как пороли (а один раз, так и расстреляли) нарушителя, с тем, чтобы наглядно показать, что бывает за нарушение режима. Здесь, подумал Дэвид, в подконтрольную среду помещают твой организм, и расходуют его по своему усмотрению, наблюдая за результатом. То, что это — человек, виновный или не виновный, абсолютно не имело никакого значения и никого здесь не трогало.

Да не обидится на меня смиренная квакерская тень моего отца: Боже, прокляни их, ибо они точно ведают, что творят!

Джо Джек- Бешеный Бык вытащил свой спальный мешок наружу и расстелил под деревом на небольшом отдалении от барака. Он знал, что спать предстоит недолго; их группе надлежит выступить раньше остальных, чтобы занять позиции еще до света. Да спать он толком и не собирался: слишком уж разбирали мысли о предстоящем дне.

В свои двадцать три года он успел навидаться, как соплеменники, меняя традиционный облик цветастых, немного абсурдных музейных экспонатов, переезжают и перевоплощаются в обитателей городского дна, одинаково презираемых и белыми и меньшинствами, с которыми приходится состязаться за черную работу и убогое жилье. Резервации одна за другой исчезали, в большинстве продаваясь или сдаваясь в аренду частным фирмам или под военные базы; правительство больше не признавало уже самого существования каких-либо племен. Новая Конституция особой статьей предоставляла «полное гражданство» коренным жителям, что в принципе означало: «Краснокожие, на четыре кости».

Думая о завтрашней схватке, Джо Джек ощущал в себе понимание, отчего его предки с таким пламенным энтузиазмом шли за людьми вроде Феттермана и Кастера. Понятно было, что в конечном итоге ни к каким особым переменам это не приведет, но, Боже, как прекрасен сам момент порыва!

Совершить бы сейчас традиционный обряд с амулетами, когда воин готовится к бою, но увы, сказать по правде, Джо Джек не знал, как это делается. Дед у него умер в тюрьме, дожидаясь суда за убийство начальника полицейского участка (Джо Джек тогда был еще младенцем), отец же с матерью вступили в фанатичную секту пятидесятников и предали анафеме все «языческие» ритуалы. Да и вообще, могут понять не так, закружи он сейчас по лагерю с пением да пляской.

Чего ему хотелось, сказать по правде, так это женщину. Неважно какую. Мужчина, которого с часу на час будут пытаться убить чужаки, уж ни за что не будет сдерживать в себе неуемное желание. Ведь речь тут даже не о традиционном поезде переселенцев, где женщины пугливо затаясь ждут, что их вот-вот употребят краснокожие бестии; а там, поди, и нет никого, кроме какой-нибудь шестидесятилетней беззубой аптекарши, да пары санитаров-«гомиков». Ох, уж он им устроит бучу!

Чертов этот Ховик, заграбастал всю удачу. И почему бабы постоянно липнут к образинам-бугаям?

С огорчением и с негодованием Джо Джек вынул из спального мешка правую руку, скудно улыбнулся ей, и, пробормотав некую шайенскую поговорку насчет того, что «старые женки — самые лучшие», пустил движок в ход, стараясь припомнить наилучших, с кем чего имел.

Джудит смотрела на Ховика и думала: «Не знаю, люблю ли я его так, как принято любить у людей, но если Дэвида мне вернуть не удастся, я не хочу больше отпускать Ховика от себя! Когда он рядом, мне не страшно, а я уже так устала бояться! Франклин Рузвельт, Господи Боже мой, что за нелепое имя, как вообще все это нелепо — возможно, тот гадкий старик прав, и род людской сам по себе нелепица. Я уже не знаю, что и о чем мне думать.

Ну а сама-то сейчас разве не трясешься — вон куда вляпалась? Что, если на самом деле выручим Дэвида — что ты ему скажешь о Ховике; а Ховику про Дэвида что? Сама-то куда деваться будешь? Нет, думать думаю, а сама все равно чувствую себя более-менее спокойно. Может, потому что просто не очень верится, что кто-то из нас завтра останется в живых… Но если Дэвид жив, то пусть живет, а если умер, то тогда пусть полностью; я же не вынесу, если его изувечили, или покалечили, или свели с ума…».

И тут, с неожиданной вспышкой ярости, от которой бросило в жар: «Господи, Господи, дай нам убить их всех!»

Пареньку, ведшему столовский фургон, было лет примерно восемнадцать — смуглый, безупречно белая курточка очень к лицу. К лацкану приколот зеленый (обслуживающий состав) значок сил безопасности с именем «Карвалье Винсент Н.» и — как положено — размытая фотография. Останавливаться перед внешним заграждением было для него внове — там в проволоке обычно имелась просто неохраняемая брешь, в миле от основной территории, остеречь случайного проезжего. Только на этот раз фургон решительным жестом затормозил охранник в форме, и шофер на взмах Ховика остановился и вылез из кабины с видом растерянным, не уважительным. Из-за спины у него вырос Рамон Фуэнтес с разводным ключом в руке.

Пока Фуэнтес стягивал с паренька куртку, Ховик рывком распахнул в фургоне заднюю дверь и, метнувшись к обочине, стал подтягивать оттуда тяжелые ящики с динамитом, которые один за одним составил и захлопнул дверь; Фуэнтес тем временем взобрался на водительское сиденье, в косо напяленной белой фуражке и как попало застегнутой куртке.

— Готово, — подытожил Ховик и заметил у новоявленного водителя в зубах зажженную сигару. — Ради Христа, смотри, чтобы все нормально со шнуром!

Фуэнтес лишь нетерпеливо отмахнулся и завел мотор. Ховик вскочил в кабину и следил за дорогой, пока не подъехали к низкому холму, отделявшему их от лагеря; Фуэнтес, не останавливаясь, притормозил, и Ховик, спрыгнув, перескочил на ходу через рытвину и стал взбираться по каменистому склону, сдерживаясь, чтобы не частить. Через считанные секунды предстоит сделать очень точный выстрел, а если запыхаться, это будет труднее.

«Уэзерби» лежала там, где он ее оставил, на скатке из одеяла поверх вросшего в землю большого камня; возле — плоская коробка с медными патронами, мягко отливавшими под утренними лучами солнца. Ружьище было уже направлено на ворота, ярдах в двухстах по прямой, и Ховик припал к прицелу как раз в тот момент, когда белый фургон приближался к воротам.

Заспанные охранники теряли терпение; шел уже последний час вахты, и их не интересовало ничего, кроме прибытия смены. Судя по звукам, доносившимся с плаца на восточной части территории, дневная смена как всегда запаздывала. С того самого приказа Перджона насчет утренней зарядки график вообще полетел к чертовой матери; заправилой был старшина — старый лошак, обожавший упражнения в строю, из-за чего время зарядки неизменно затягивалось, а в рапорте Перджону непременно вралось. Последствия были ясны: средней вахте куковать на вышках, на воротах и в гулких пустых коридорах главного корпуса лишних полчаса, персонал же столовой изойдет на нет и завтрак подаст холодным.