Виталий Сертаков - Кремль 2222. Юго-Восток
Перед Кладбищем церква стоит, Рождества Богородицы, красивая, видать, была, вполовину одна стенка рухнула, но стоит пока крепко. Держится. Когда праздники великие, сюда древние люди на крестный ход собирались, молиться сюда ходили. Потом перестали ходить, опасно. Потому отец и злится, ага. Ему говорят, мол, дьякон, гляди, так и не могут факельщики себе прежний храм вернуть. На Пепле опять пожар под землей, да еще осмы, дрянь такая! В Гаражах вонючек все больше, никак не выбить. В Лужи прежде пацанами бегали, жаб собирали, теперь с реки гадость всякая наплыла, в воду руку не сунешь, ага. Вот отец и злится.
А еще старики говорят, что, мол, храмов прежде было много. И не таких вот маленьких, а высоких, прямо как колонны нефтяные, даже еще выше. Книжек в бункере про это не уцелело, проверить нельзя, но я верю. Отец говорит — факельщики когда поняли, что наружу не выйти, стали главное детям на словах передавать, и грамоту, и числа, и историю самую важную. Ну чо, помнили чтоб, кто такие и откуда взялись. И про церкви чтобы помнили, и про Христа-воителя, и про Факел-заступник. Тут я согласен, и сеструха моя — молодец, мальцов учит. Ясное дело, нельзя людям русским веру забывать.
Я водил маленько по сторонам стволом и смотрел на церковь. Похоже, река еще сильнее размыла наш берег, прежде церковь стояла много дальше от воды. Крест наверху погнулся, вниз висел, краска слезла, двери выпали. Дык сами-то двери не выпадут, ешкин медь, значит — пакость какая внутрях поселилась. Злость меня взяла, едва не забыл, зачем мы сюда с рыжим приперлись. Потому что всякий на Факеле слыхал быль великую — русский человек прежде в церквях кресту молился. А нынче русскому человеку и помолиться негде. Так вот и сидим в бункере, нефтяному факелу кланяемся!
— Славка, их много… — пискнул Голова.
— Ага, сейчас всех порубаем, — пообещал я.
Я их видел, а они небось думали, что ловко спрятались. То есть прятались они неплохо и оружие неплохое подобрали, железяки хоть и корявые, а все ж заточены ладно.
— Окружают, гады.
— Огонь остался?
— Почти целый баллон.
Сразу видать — муты, но не здешние, совсем не нашенские.
Ноги странно ставили, ступни широкие, вроде копыт, и хари широкие. Волосы у них длинные, кучерявые, мужиков от баб не отличишь, у нас так никто отращивать не будет. А эти, может, мерзли сильно или чо, грязные до черноты, да еще патлы в черный цвет красили. В темноте таких дурней точно за чертей примешь!
— Самопалы готовь.
— Уже, держи.
Молодец Голова, самопалы быстрее всех снаряжает, и осечек после него почти нет. Я сперва по кустам с аркебузы врезал, по тем дурням, что там прятались. Ох и завыли, сволочи! Сразу второй курок спустил, пока дурни глазья по кочкам подбирали. Двоим точно дырок наделал, ага, весело они катались. Голова — умный, это ведь он придумал аркебуз двуствольный.
Ясное дело, той силы убойной, что от пороха, нет, да вблизях и не надо. Трое выпали с куста, один только воевать мог. Замахнулся, копье метнул. Страшный, длинный, волосня на башке — ну точно гнездо воронье, а наверху еще череп прикручен.
Хорошо метнул, силы у мута много, далеко в реку копье улетело. И тут же заголосили, заорали хором, ну вроде как пугали. Удивился я — ну кто ж с криком на врага идет?
— Славка, они будто тура загоняют, — заржал рыжий и поднял двуствольный самопал.
Это он точно сказал — муты не воевали, а охотились. Воевать они вовсе не умели, мне их позже даже маленько жалко стало. Я навстречу им побег, чтобы в реку нас не скинули. Удивился, там не только мужики, бабы тоже с кольями выскочили. Голова пальнул дважды, те от страха присели, но не разбежались. Видать, к пороховым стволам привычные, битые. Назад подались, я смекнул — поумнее вонючек будут, в драку не лезут, заманивают. Рожи грязные, глазья больные, а были и совсем слепые, я уж позже разглядел. Слепые, а все равно в драку лезли, ага! Как их, ешкин медь, угораздило на кладбище поселиться? Мне Голова потом лодку ихнюю показал, они на лодке, видать, приплыли, на берег ее вытащили да за церквой спрятали.
— Рыжий, прикрывай!
Голова из двух самопалов снова ка-ак шарахнет! Ох, закричали, один за пузо двумя руками взялся, с него кровь ручьями льет, он, смешной, еще на меня зубами скрипит. Бабе одной рыжий ногу пробил под коленкой. Та на одной руке ко мне ползет, ножом машет, обрубок волочет, там кости всмятку. Ну и бабы у них, подумал я, до чего ж крепкие!
Я тоже пальнул, но стреляю я хуже Головы, маленько их пощипал, никого не убил. А второй самопал уже некогда поджигать стало, слева мне в ухо копьем нацелились. Баба кидала, ага! Зверь, а не баба, зубья во все стороны, во рту не помещаются. А поперек сисек длинных — веревка, на веревке пальцы сушеные висят, вот такая красавица!
Я нагнулся, меч потянул, успел копье отбить, но не разрубил. Тяжелое, ешкин медь, железное целиком, у меня чуть рука в плече не вывихнулась.
Голова взади заорал что-то, эти гады в ответ как завоют, а тот, антиресный, с черепом поверх макушки, как залопочет не по-русски! Я сперва решил — это он так просто орет, без слов, но ошибся. Дык много ж их по Москве шастает, дурней всяких. Батя вон говорит — есть и такие, что от вражьих солдат в бункерах народились и все двести лет свой язык детям передавали да ненавидеть нас учили. Есть такие, вот и довелось свидеться.
Двое лежать остались после пулек Головы, ножками смешно дрыгали. А один на коленках ползал, под волосами рожи не видать, но похоже, брюхо ему вывернуло. Ползал, по камешкам коленками голыми скользил, весь в кровище своей и дерьме. А вот тебе, не будешь церкву поганить!
Одно копье я отбил, два других ловко кинули. Дык по ногам метили, эти отбить не успел. Хорошо, в защитке сапоги крепкие, хрен проколешь. Другое в ногу под коленкой угодило, больно, ага.
— Славка, у них сети! — Рыжий последний раз пальнул, отстрелялся, заряжать некогда.
Тут в меня разом три копья полетели. Ешкин медь, едва назад отскочить успел, да одно все равно зацепило, по кольчуге вдарило, кожу почти пробило. Пробило, да не совсем, ага!
Двое слева заходили, клинки грамотно держали, я поздно заметил. Еще двое справа, ноги у них серые, словно копыта толстые, корявые. Я теперь не сомневался, как раз такого урода живоглот на Лужах прожевал. Ну чо, видать, решили маленько владения расширить, ага, да только не в ту сторону расширять кинулись. В Лужи-то точно лезть не следовало, и не таких там обламывали!
Голова взади охнул, прыгает, пальцами машет. Дурень потому что, кто ж легкий щит на прямой руке подставляет, да еще под тяжелое копье. Хорошо еще, совсем пальцы не переломал! Но в Голову они не целили, видать, сразу во мне старшего почуяли, что ли. А я дурак, не сообразил вниз-то поглядеть, на железяки ихние. Только когда волосатые гады по кругу побежали, бабы ихние зубы заскалили, тогда я на ноги себе глянул. Хитро они на зверя ходить выучились, хитро, ничего не скажешь! Я сперва подумал, что нашим мужикам надо рассказать, да и пасечникам тоже, они хоть и умные, а до такой хитрости не додумались. Копья у мутов были ржавые, тяжелые, с зазубринами, ага, а за каждым тонкая такая витая проволока тянулась. Я сперва не разглядел. Проволокой мне уже ноги опутало, хрен руками разорвешь. Трое вокруг меня бегали, проволоку наматывали. Я шаг сделал, другой, мечом стал на себе рвать, да не тут-то было, они снова кидать наметились.