Татьяна Михайлова - Сколково. Хронотуризм – 2

Шлюпка шла рядом с бортом бригантины, а Павел все сидел, задрав голову вверх. Он никак не мог отделаться от ощущения, что смотрит на мир вокруг себя словно сквозь мокрое мутное стекло. И корабль – вот он, качается на волнах совсем рядом, только протяни руку и коснись пальцами холодного мокрого дерева. И люди, те, чья странная судьба и необъяснимая смерть волновали его столько лет, тоже близко, и все они здесь, все пока живы и здоровы. И все похоже на кадры при замедленной съемке, время движется медленно, растягивается и норовит вот-вот остановиться совсем. Да еще и лица людей вдруг помутнели, расплылись в сизой дымке, и Павел почувствовал, как страх становится сильнее холода. Павлу показалось, что с борта еще не успевшего стать призраком корабля смотрят души тех, кто сгинул тогда в океане. А отступать поздно – шлюпка уже подошла к забортному трапу. Павел поднялся на затекшие от долго сидения и от холода ноги и медленно, цепляясь за поручни, начал подниматься по деревянным ступенькам вверх. Саквояж вдруг стал неподъемным, тянул вниз, ноги отказывались подчиняться, отяжелели, Павел оступился несколько раз и оглянулся назад. Но, кроме покрытой серой рябью поверхности воды, не увидел ничего, исчез даже крохотный плот. Отступать было некуда, дорога вела только вперед. А на палубе его уже ждали – высокий подтянутый молодой человек в белой офицерской форме быстро двигался навстречу новому пассажиру. А следом за ним показался другой человек, и в нем Павел узнал капитана Бенджамина Бриггса. Трое матросов сделали несколько шагов вперед и остановились, пропуская начальство. Воздух и туман сгустились, стали липкими и тягучими, люди двигались в нем плавно и медленно. Павел, как сквозь вату, услышал за спиной шаги поднимавшихся по трапу следом за ним матросов, их голоса. Он сделал шаг в сторону и обеими руками вцепился в свой саквояж, огляделся затравленно. Ему почему-то пришло на ум дикое сравнение: этот корабль – плавучее кладбище, а те, кто на нем,　– как восставшие из могил мертвецы. Или не восставшие, а, наоборот, жаждущие упокоения. «Их же никто не похоронил тогда… Ты бы еще на „Летучий Голландец“ тур купил…» – здравая мысль пришла, как всегда, вовремя. Впереди оставалось еще часов двадцать, не меньше, и как прожить, как продержаться эти неполные сутки до своего возвращения в Сколково…

Справа, со стороны носового трюма, раздался сильный хлопок, затем треск и грохот. Все шедшие навстречу Павлу люди остановились, замерли на мгновение, развернулись и дружно бросились назад. Матрос, тот, с серьгой, идущий следом за Павлом, непочтительно оттолкнул его и, тяжело топая по мокрой палубе подошвами башмаков, побежал следом за всеми. Второй не отставал, и через мгновение палуба опустела, Павел остался совершенно один. Он осмотрелся еще раз, но толком ничего не понял – увидел высокие тонкие мачты, мокрые паруса на них, доски палубы под ногами – все как присыпанное пеплом. Но в ту же секунду все изменилось – взрыв словно разогнал низкие тяжелые тучи. Дождь прекратился, и сквозь прорехи в облаках на мокрые доски палубы «Марии Селесты» упали первые солнечные лучи. И все преобразилось, вернулись краски, запахи и звуки, светло-серые паруса захлопали над головой, порыв ветра едва не сорвал с головы кепку. Павел успел подхватить ее и прислушался к крикам, смог даже разобрать несколько слов. Все верно, это и был тот самый взрыв, когда в носовом трюме бригантины рванули скопившиеся там пары спирта. И поэтому люковые крышки, отброшенные взрывной волной, оказались перевернутыми. А что делается на корме? Там лючные крышки должны быть аккуратно сложены – их наверняка сняли еще раньше по приказу капитана, чтобы проветрить трюм. Ведь был еще один взрыв, и именно на корме, но гораздо слабее этого…

–　Прошу прощения, позвольте представиться. Я Клаус фон Штейнен, врач. Нашему капитану сейчас не до вас, он попросил меня проводить вас вниз и помочь, если потребуется. Я исполняю обязанности врача на «Марии Селесте»…

Павел обернулся рывком и от неожиданности попятился назад, споткнулся о бухту каната и едва не грохнулся на мокрые доски палубы. И было отчего – напротив стояла ожившая, говорившая человеческим языком мумия. Человек высох до такой степени, что походил скорее на деревянное, изъеденное древоточцами изваяние. Очень высокий, ссутулившийся, с темно-коричневой сморщенной кожей на лице и руках и светлыми, выгоревшими на солнце волосами, он стоял напротив Павла и ждал ответа. И одежда на нем странная – штанины и рукава пиджачной пары слишком короткие и сильно потрепанные, ботинки изношены, одно стеклышко в очках отсутствует. А через тонкое кольцо оправы на Павла пристально и недоверчиво смотрит светло-голубой с расширенным зрачком глаз. Второй прикрыт, вернее, прищурен – человек словно глядит в воображаемый прицел. И что-то бормочет себе под нос, быстро, несвязно и нечленораздельно. Он и приветствие-то еле смог выговорить отчетливо и без дрожи в голосе.

–　Благодарю вас. Я Патрик Уайт,　– назвал Павел имя своего заокеанского делового партнера.　– Я живу в Австралии, в Сиднее, штат Новый Южный Уэльс…　– И тут же умолк, старясь припомнить, а существовал ли в 1872 году названный им город или на его месте пока была покрытая кустарником пустыня.

Но врач с географией далекого континента был знаком так же хорошо, как и с географией Луны, он просто кивнул в ответ, чуть отступил вбок, приглашая Павла пройти вперед. А сам пошел чуть позади, продолжая что-то тихо напевать себе под нос.

–　Сюда, вниз и сразу направо. Осторожно, пригните голову.

Но последнее предостережение запоздало: Павел едва не свалился в темное подпалубное помещение – от удара лбом о край обитого металлом люка перед глазами на миг расцвел ворох искр. А вслед за этим мрак сгустился еще больше, и поэтому большую часть пути врач вел Павла под руку. Только у дверей каюты тот немного пришел в себя и смог оторвать ладонь от назревавшей на лбу шишки.

–　Позвольте я взгляну. Нужен лед,　– неживым равнодушным голосом постановил врач.　– Если вы подождете немного, то я….

–　Ничего страшного, я потерплю,　– перебил его Павел и осторожно уселся на узкий диван, стоящий у стены тесного, с низким потолком помещения. Каюту явно проектировали для карликов или пигмеев, перемещаться в ней можно было, только втянув голову в плечи.

Врач собрался возразить, но не успел – сверху раздался резкий громкий свист и топот множества ног над головой.

–　Я посмотрю.　– Фон Штейнен неторопливо вышел из каюты, дверь он за собой не закрыл.

Павел поставил свой саквояж на небольшой, размерами похожий на детский столик и попытался прилечь. Надо перевести дух и попытаться собраться с мыслями. Первым делом пересчитать всех, кто находится на корабле, он видел уже девятерых, где еще один? Согласно записи в судовом журнале, на борту «Марии Селесты» во время того рокового перехода через Атлантику находилось десять человек. Из них пятеро матросов – двое в шлюпке, трое на борту, плюс капитан и его жена, плюс их дочь, плюс помощник капитана, плюс врач. Пока все сходится, но все равно здесь что-то не то. О враче в документах не говорилось ни слова, зато были сведения о втором помощнике капитана – некоем Эндрю Джиллинге…