Елена Колядина - Призрачные поезда

– А знаете ли, – тянул стальные петли шёпот, – а знаете, ночью на Ходынском поле пришвартовался грузовой дирижабль. Я до войны в «Дирижабльстрое» работала, у меня знакомые в обслуге причальных мачт остаются. Полковник какой-то на нём прилетел, – говорили, – птица важная, миротворцами-де оцепленó всё.

– Что за полковник-то? – шёпотом.

Другой голос:

– Не человек он. Как взглянёт на тебя, так всю мыслю твою и повытащит, ничему не сокрыться. И вот этот штангенфюрер ночами по городу ходить будет, и не надо ему ни ключа, ни отмычки, чтоб в дом войти; а искать он – детей ищет. Как завидит внутренним своим взглядом, что это дитё особенное, может сгодиться, – так сразу и дитё унесёт, а все, кто ни в доме есть, ровно цýцики, околели от страха. По всем административным округам детей искать будут. С префектурами договорённость имеется. Найдут, значит, детей и учить их по своемý примутся, чтобы те всё могли, а о себе не помнили. Да.

– Этого, в чёрном мундире, зовут – тш-ш вы, тихонько только – Эрнст, или Эрнест, что ли.

Спокойно и как-то по-хозяйски:

– Убить его надо.

– Молчи уж ты там… Чего захотела. «Убить» – не смешите. Заговорённый он. Он и не человек вовсе.

– Нý уж!

– Биоробот, видать, – встрял в разговор кто-то помоложе.

– Да какой беаработ! Он с Диаволом контракт заключил…

– На каких условиях?!

ПРОТИВ нашего парадного подъезда стоял этот молочный фургон: старинная трёхколёсная колымага, двигатель водружён над единственным передним колесом и поворачивался вместе с ним, не прикрытый обводами капота. Начищенные маховики, шестерёнки, промасленная цепь и пузатые цилиндры в рубашке охлаждения – всё это напоминало членистоногую тварь допотопной эры. На боку рисунок – отталкивающе очеловеченная корова, похожая на копилку с разбитым сердцем, удерживает в раздвоенном копыте пакет ярко-жёлтого цвета – «Покупайте молочный порошок фирмы Кун, Лееб и К°».

Вошёл в дом. Швейцариха быстро и многозначительно скользнула взглядом по мне, после чего привычно уткнулась обратно в истрёпанную книгу – довоенный первоисточник, по которому было снято «Метро-2033».

Мелькнула мысль, что она знает всё: ну конечно же, не может не знать! Буро-жёлтые глаза, и массивные серьги, и собранные в пучок выгоревшие волосы, – ведьма, ведьма старая! Знает и о полковнике по фамилии (вспомнил!) Рудин, и о Хадижат, и о парне в белой рубашке. Вы видели, как она взглянула на меня, она знает, она не может не знать, ведьма, ведьма! – а может быть, ей известно и о…

И куда зарылся мой паспорт? Неужели новый штрих-код оформлять придётся? Хорошо, Бесконечным Билетом успел разжиться.

Подойдя к широкой, обитой клеёнкой двери на четвёртом этаже, я отразился в надраенной медной табличке. Каждая из букв надписи «Pötr Nikolaevič Krasnov» хватала тонкими лапками фрагмент моего лица, – так падальщики растаскивают труп на части, – и зеркальный двойник настолько исказился и состарился, что показалось, будто кто-то другой, услышав шаги, припал к двери с внутренней стороны, впитывая краски и звуки.

– Wer ist da? – из замочной скважины робко высунул мордочку вопрос – а ведь я даже не вдавил пуговку звонка. Неужели там, внутри, заранее ждали, прислушивались?

– Это я, я. Трофим.

Ничего не происходило… Но сверхъестественным образом я ощущал, как тяжело дышит, приникая к двери, человек с другой стороны; как от его дыхания мутнеет никелированная шторка замочной скважины, и как этот человек боится, что там, снаружи, различат стук его сердца; и вот он тоже сверхчувственно всматривается, вслушивается в никуда, пытаясь угадать численность и намерения пришедших.

Щёлкнул бельгийский замок, прошелестел нижний, секретный.

Дверь приоткрылась. В прихожей темно.

Пётр Николаевич Краснов (всё не приволивчился, как его называть: не по званию же, «генерал»? – так совсем смешно будет) схватил меня за предплечье и втащил в квартиру. Тут же сквозняк перехватил дверь, с грохотом захлопнул.

Расширенные зрачки старика были так близко, что я нашёл в нём себя. Он приглядывался, словно не узнавая; боязливо подумалось: вот сейчас, вот в точности так же резко и беспрекословно, вышвырнет назад, на площадку. От него исходил затхлый запах, почти неуловимый, как в старом деревенском доме, где всё, что выделано предыдущими поколениями, и остаётся и сберегается. И я вспомнил, как у нас, далеко, в том доме, где жил раньше с родителями, на лестничной клети стоял деревянный ящик, похожий на громадную колонну дырчатого сыра: с таинственными отверстиями в молочно-жёлтых стенках и амбарным чёрным замком. Этот ящик мне представлялся неимоверно громадным, хотя вышиною, насколько сейчас представляю, был хорошо метра полтора; и я украдкой засовывал палец в одну из неизведанных дырочек, замирая от сладостной жути: внутри, в коробе, укрывался мохнатый, которого я не только побаивался, но даже и дожидался: ведь он-то бы меня понял, ведь он-то мной заинтересовался бы. Отец говорил, в ящике хранится картошка. Но почему-то не вспомню, чтобы мы когда-нибудь отпирали его.

– А, пришёл наконец, – проговорил Краснов с беспечностью принуждённой. – Просим, пане!

На щеке, возле хрящеватого уха в мучнистой росе, замшевое пятно, рубашка старомодно заправлена в брюки.

Квартира Петра Николаевича помещалась в добротном пожилом здании из тех, где раньше, полтора века назад, устраивали страховые конторы и книжные и бисквитные лавки под казёнными апартаментами чиновников средней руки: высокие потолки, анфиладами проходные комнаты, узкие коридоры, неожиданные двери, сообщавшие посредством чулана противоположные части квартиры; строй престарелых шкафов, зеркало помутневшее, форточки в нижних частях рам, поскрипывание половиц, неизвестно откуда – постоянные сквозняки и осторожные шаги, а главное – невысказанность, недосказанность, полумрак.

В ванной комнате Василий Шибанов – двадцатисемилетний казак богатырской стати, адъютант, шеф-повар, телохранитель Петра Николаевича – пытался свернуть шею водопроводному кранику.

– Ну, ёшкин кот! Ить никак истечь не желает!.. – Исподлобья он поглядел на меня. – Ты чего здесь?

– Я руки вымыть.

– Какой вымыть, говорю ж тебе, вода не идёт.

– И… и над ванной тоже?

– Ни-ни. Подчистую всё как повысосали.

– А на кухне?

– Маршируй-ка отсюда! Не видишь, я делом занят! Во всём доме вода с утра есть, у нас одних пересохло.