Мария Семенова - Парадокс Ферми

От раскатов его голоса по воде шла крупная рябь и волновалась листва, а ночные птицы в ужасе смолкли. Если бы жрец осмелился поднять глаза, он увидел бы ярко горящие в темноте глаза, вставшую дыбом рыжую гриву и кошмарную оскаленную пасть, как-то умудрявшуюся выговаривать человеческие слова. Именно поэтому жрец не отрывал лица от земли.

— О правогласный, прости моё ничтожество, — тихо подал он голос. — Смилуйся и повелевай, о затмевающий солнце!

Повинную голову меч не сечёт. Кажется, подобное выражение бытовало у всех известных Зетху народов. Он усмехнулся и начал постепенно умерять голос, пока гонг не перестал испуганно отзываться на каждое слово.

— Слушай меня, раб, и слушай внимательно, ибо ушей твоих сейчас коснётся радостная весть. Скоро сюда со звёзд прибудет наш отец, сильнейший из сильных, лучезарный Хра. Я желаю, чтобы ты спешно приготовил достойное место, где он будет блистать среди своей свиты, затмевая солнечный свет, — пока не снизойдёт освятить присутствием свой новый храм. Смотри же, раб, не осрами меня! — Зетх сузил светящиеся глаза, его грива встрепенулась, породив ветер. — И вот ещё что… Утром, как только рассветёт, пусть меня разбудит жрица. Я порадуюсь деве с телом гладким, как мрамор, и свежим, как только что распустившийся лотос. А из одежд пусть будет на ней только сетка. Редкая, украшенная бисером сетка, надетая прямо на тело, гладкое, как мрамор, и свежее, как лотос. Ты всё понял, червь?

Когда он вернулся в Святилище, Гернухор усердно трудился, создавая картину пира богов, приемлемую для туземцев. Местные, видите ли, считали небожителей изначально бесплотными существами, которые проявлялись на материальном плане лишь из снисхождения к убогому разуму смертных. Даже юные жрицы, которых Зетх брал на своё ложе, были уверены, что не просто удовлетворяют его мужскую потребность, — для них это было целое духовное путешествие, восхождение к Божественному, священное служение во имя счастья страны. Потому-то и приходилось утаскивать алтарь в подземелье, а по окончании пира, вместо того чтобы просто отправить объедки в утилизатор, орудовать лучемётом, поставленным на минимальную мощность. Ещё не хватало, чтобы случайный взгляд застиг богов обедающими, точно какие-то смертные!

Одной рукой Гернухор торопливо запихивал в рот ошмётки остывшего мяса, другой водил безотказным «Сехемом», выжигая на алтаре остатки пира. Жирный дым, подсвеченный малиновыми сполохами, закручивался столбом и уходил вверх — знак верующим, что жертва принята и одобрена.

— Развёл ты, Гнус, вонищу…

Зетх закашлялся, разгоняя ладонью удушливый чад. Гернухор, не заметивший его приближения, выронил облюбованный кусок и испуганно втянул голову в плечи, но ничего страшного не произошло. Зетх только сказал:

— Завтра, когда повезёшь товар на сдачу, спроси у Маат, когда прибывает Хра и кто с ним ещё будет. Дошло?

Проверив периметр и сокровищницу, он как следует вымылся (вода чистейшая, и можно не экономить: да за одно это…) и лёг спать, но сон пришёл далеко не сразу. Только мысли в голову лезли, как на подбор, одна другой тягостнее. Небетхет…

Тогда, в тюрьме, он в охотку поиздевался над Толстуном; тот, скорее всего, так и не узнал, что самому Зетху приходилось не слаще. Небетхет… Всё ли у неё хорошо, где она сейчас, а главное, с кем?.. Тешится небось с этой ошибкой Творцов, всегда была, крыса, неравнодушна к нему… Ну и пускай себе тешится. Баб кругом много, а брат, какой ни есть, на этом свете один.

Зетх долго ещё ворочался в постели, вздыхал, пытался волевым усилием отогнать непрошеные думы, наконец совсем было собрался подняться и набить курительницу, но тут его наконец сморило. Узер, осень, каникулы… поездка в Заповедный лес… Весело посвистывала отцовская праща, мчались к цели меткие камни. Жирные, отъевшиеся кубавли в ореоле чёрно-белых перьев падали наземь. Узер, радостно смеясь, поспевал ловить их на лету. Один, другой, третий — всем достанется!

«Зетх, сынок, спугни-ка мне ещё одного. Вдруг кто в гости заглянет…»

На обветренном, покрытом шрамами лице полководца Геба расцветала улыбка…

— У вас не более десяти минут. — Врач потрогал холёную эспаньолку и тут же опустил руку, чтобы из-под рукава халата не вылезала манжета слишком дорогой рубашки. — Ему сегодня хуже. То есть состояние тяжёлое, но стабильное. К вечеру ждём на консультацию профессора Каца, известного израильского радиолога. Так что…

Эскулап явно нервничал, тёр ладони, сглатывал, в глаза не смотрел. Брагин его вполне понимал. Тут занервничаешь: денег на лечение дадено — впору мёртвого воскрешать. И кем дадено? Сразу чувствуется, бандитами. А ВИП-пациент и не думает поправляться. Ничто ему не помогает, и даже диагноз поставить толком не удаётся. Почему у него симптомы, как при кишечной форме лучевой болезни, однако количество лейкоцитов в крови в норме? Почему он страдает от мучительных болей, а опиаты не действуют? Почему при всех явных признаках тяжелейшего отравления самые изощрённые анализы ничего не показывают? Ни хроматографический, ни иммунохимический, ни атомно-абсорбционный? И в какой диагноз укладываются тотальное облысение, потеря зубов и язвы на теле, похожие на чумные бубоны? И главное, кто поверит, что врачи не бумажки перекладывают, а действительно делают всё, что в человеческих силах?..

— Понял вас, доктор, не более десяти минут. — Брагин покладисто кивнул. — Куда идти-то прикажете?

А сам почему-то вспомнил, как умирала мать. На ржавой продавленной кровати, в длинном холодном больничном коридоре, потому что в палате ей не нашлось места. И капельницу за неимением штатива вешали на крючок, присобаченный к стенке…

— Ах да-да, конечно, — обрадовался врач и повысил голос: — Вера Павловна, ты где? Выдай господину халат и быстренько проводи его в «тройку». Максимум на десять минут. Давай.

«Тройка» оказалась просторной одноместной палатой, внешне напоминающей хороший гостиничный номер. Новейший плоский телевизор, климат-контроль, удобная мебель, вазочки для цветов… Окно выходило в тихий парк, на стене — хорошая копия лесного пейзажа Шишкина… Но стоило шагнуть внутрь, и буквально у порога наваливалось ощущение беды. Вытяжная вентиляция ничего не могла поделать с запахом болезни и смерти. В палате густо разило всем, что извергал из себя отчаянно боровшийся за жизнь человеческий организм: испражнениями, рвотой, жёлчью. А также лекарствами и почему-то дешёвой парфюмерией.

В центре на электрической кровати-трансформере, не допускающей пролежней, лежал под капельницами Щепов.