Дмитрий Старицкий - Наперегонки со смертью
— Что делать будем? — подала голос Альфия.
— Поминки готовить, — ответил я ей. — Траурную церемонию с воинскими почестями.
— Почему с воинскими почестями? — не понял Купер.
— Наташа умерла от раны, полученной в бою, — твердо сказал я, все же совместив ее имя со смертью. — Кстати, красивый катафалк у вас в городе есть?
Купер понял, что вопрос к нему.
— Даже некрасивого нет, — ответил он моментально. — Пока мы гробы с покойниками на кладбище возим на грузовиках. На край — в пикапах.
Он посмотрел на часы и добавил.
— Кстати пошли в корпус. Патологоанатом должен был уже закончить работу.
Патологоанатом оказался неожиданно высоким и крупным мужчиной среднего возраста. Брюнет. В больших роговых очках. Уставший. Не выбритый. В мятом докторском халате. У ног его скособочено хвалился потертой кожей на углах винтажный докторский саквояж.
Он стоял на крыльце парадной двери, держа сигарету между указательным и безымянным пальцами, огоньком к ладони, но про то, что ее надо курить, казалось, забыл.
— Что показало вскрытие, — спросил его Купер по-английски.
Это, скорее всего для нас, могли же они и по-испански свободно пообщаться.
— Тривиально, — ответил патологоанатом на том же языке неожиданно тонким голосом. — Тромб оторвался в легочной артерии. Дошел до сердца и… все.
Тут он опытным взглядом вычислил меня, как «близкого» и добавил.
— Она совсем не мучилась. Моментальная смерть. Хотел бы и я когда-нибудь так умереть. Раз… и все. Лучше всего на бегу.
Тут к крыльцу подкатила машина — белая «Тойота ленд крузер-80».
— Это за мной, — сказал мортус нам на прощание. — Нужен буду — телеграфируйте. Заключение в морге. Полиция в курсе. Можете хоронить, — пожал всем нам руки и, подхватив со ступеней саквояж, поторопился сесть в это старое изделие японского автопрома.
— Когда хоронить? — переспросил я, когда пыль от «тойоты» стала осаживаться в воротах.
— Лучше сегодня, — ответил Купер. — Жара. Холодильник в морге старый. Работает на пределе. Тем более, что его только ночью включили и он как следует выхолодить помещение еще не успел.
— Тогда я поехал, — протянул я ладонь Куперу. — Дел выше крыши. Сам на похороны придешь? Или у тебя для пациентов персональное кладбище?
— Погоди тут, — наставительно сказал магистр, пропуская мимо ушей мою колкость. — Я сейчас.
Как всегда в экстремальной ситуации я не раскис, не впал в ступор, а четко собрал все свои возможности в кулак. Но держать их так мог только в действии. Никак не в ожидании. На мое счастье Лусеано вышел обратно на крыльцо быстро. В сопровождении полицейского.
— Вот, — сказал он. — Знакомься: Айтор де Бискайя. Будет сегодня у тебя водителем. А то и тебя хоронить придется. Понимаю, что так дешевле выйдет, но не хотелось бы.
Уел, пилюлькин, уел, ничего не скажу.
Церковь оказалась маленькой — я откровенно ожидал большего размаха. Но видать даже испанцев — этот последний оплот католицизма, покинула рвение к вере. Просто на Старой Земле с ее многочисленными памятниками культовой архитектуры это не так заметно.
Внутри было пусто и тихо настолько, что гулко под потолком отзывались мои шаги по каменным плитам. Прямо напротив входа стояла большая каменная чаша со святой водой. Опустив в нее правую руку, я перекрестился по православному.
Свечи никто не продавал. Они сразу за чашей на столе у стены лежали невысоким штабелем, и походили на поленницу дров около деревенского сарая. Сбоку со стены на цепочке свисала большая церковная кружка с прорезью под замком. Бери, сколько хочешь, плати — насколько совесть позволяет. И свечку взял и купюру опустил первую, попавшуюся в кармане, не посмотрев даже на номинал.
Затеплил свечу на тетраподе перед распятием.
— Упокой, Господи, рабу твою Наталию и укрой ее в райских кущах своих, — произнес, крестясь, ритуальную фразу.
И тихонько запел.
— Со святыми упокой… — и осекся, не вспомнив дальше слов молитвы песенной, и заплакал неожиданно от собственного умственного бессилия.
Даже этот последний долг я Наташке отдать не смог. Да что я за урод такой?
И слезы стыда покатились обильно из глаз. Не столько от стыда даже, сколько от острой жалости к себе самому, сирым оставшимся на чужой земле.
— Что тебя так беспокоит, сын мой, — ладонь, наполовину скрытая фиолетовым рукавом легла мне на плечо.
— Молитву забыл, — всхлипнул я, еще не осознав, что ко мне обратились по-русски.
— Не страшно это, — утешил меня священник. — Господу нашему не сухой формуляр требуется, а искреннее слово твое, как бы оно ни было сказано. Формуляры они людьми придуманы для людей же, чтобы легче было скопом молиться. Пройдем в исповедальню, облегчи душу свою. Нельзя нести непосильный груз, хотя Господь в мудрости своей никогда не дает человеку креста не по силам его. Но взывать о малых силах своих свойственно нестойкой душе.
И меня прорвало. Исповедоваться я начал сразу, не отходя от тетрапода. Просто «как на духу» рассказал ему все, что произошло со мной за последний месяц. В том числе и про гарем, и про войну, и про видения свои в госпитале, и про то, как спал сегодня с докторицей. Ничего не утаил.
Священник был стар. Очень стар. Лет, наверное, восьмидесяти. Сухой очень. С желтоватым пушком вокруг тонзуры, пергаментной морщинистой кожей на лице, но удивительно пронзительными черными глазами, в которых чуялась немалая сила.
— Нехорошо это, сын мой, — взял слово падре, когда я закончил исповедоваться, — взяв на себя благородную миссию: вернуть блудниц к нормальной жизни самому же при этом блудить с ними. Осознай это. А вот что замуж их отдаешь — это благо. Греха же убийства на тебе нет, так как защищал ты пасомых своих от дорожных бандитов — пособников Диавола на этой земле, ибо они уже не люди. Люди, даже заблудшие, такого не творят. Именем Отца и Сына и Духа Святого отпускаю тебе все грехи твои. Иди, сын мой, и больше не греши по возможности.
Я сделал три шага к отрытым дверям церкви, но тут же обернулся.
— А как же заупокойная служба, святой отец? Треба на похоронах?
— Не беспокойся ни о чем, сын мой. Епископ Коринфский Феодул гостит у меня для подготовки Собора сестринский церквей, он и проведет все службы по ортодоксальному обряду, не откажет.
— Сколько это будет стоить?
— Господь сказал: «когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» — и улыбнулся глазами.