Михаил Белозёров - Атомный век

— Так всё‑таки, знал или не знал?!

— Знал… — мотнул головой вертолётчик, кусая губы, — вернее, знаю… — поправился он. — Брат он её, — и кивнул в сторону красавицы, которая, всхлипывая, качалась в сильных руках Юпитина.

— А отец?! Вашу — у-у Машу — у-у!..

— Отца уже месяца два нет, а Касьян иногда приходил.

— А сегодня? Сегодня ты его видел? — Берзалов захотелось встряхнуть вялого Русакова, чтобы он соображал быстрее.

— Сегодня не видел…

— А ты знаешь, что её отец захватывал наших и превращал в рабов? — продолжал цедить слова Берзалов. — Знал? Знал, что он на наших охотился, как на зверей? В плен брал, кандалы надевал, а потом продавал Грибакину? А одному лейтенанту, чтобы не убежал, вообще сухожилия подрезал.

— Нет, не знал, — ответил Русаков, и по его нервным глазам Берзалов понял: не врёт, говорит правду, да и пах он, как одуванчик, большой — большой растерянностью, а не ложью.

Оберегали его, может быть, даже для большого дела, понял Берзалов. Может, им вертолётчик понадобился? Кто знает. А он подвернулся, влюбился и остался, а может, с помощью местной красавицы «заставили» остаться. Дело тёмное. Дело личное. Правды не найдёшь. Да и нужна ли нам эта правда? Наша правда — это устав. Вертолётчик нарушил устав — это плохо. Значит, пойдёт под трибунал.

— Я знала! — вдруг запричитала красавица Зинаида, покачиваясь в сильных руках Юпитина, на физиономии которого и справа, и слева были следы её ногтей. — Да, он мой отец: Григорий Артемович Ёрхов по кличке Альбатрос из Мурманска, шкипер он. Рыбу всю жизнь ловил. А хутор наш — родовой хутор, мы… мы… здесь всю жизнь жили. Он вернётся и убьёт всех вас, потому что он самый жуткий и страшный человек в округе, а ещё потому что это наша земля.

— Ишь как запела, дурилка картонная, — усмехнулся Гаврилов, снова щупая подбитый глаз, — раньше надо было петь, а теперь поздно.

— У него триста человек, он вас в землю зароет! — кричала она, рыдая. — И тебя! — качалась она. — И тебя! И тебя! Он вас всех!!!

— Всё сказала? — спросил Берзалов, спокойный, как танк, потому что в таком состоянии не воспринимал женщин за женщин, к тому же Зинаида сама напросилась.

— Всё! — с ненавистью выпрямилась красавица.

— Не придёт он… убили мы его… — грубо сказал Берзалов, — и всю его банду убили. — Остался этот сопливый щенок, — и он тряхнул Касьяна, который, завалившись на бок, стал приходить в себя, всхлипывать и кашлять, размазывая по лицу кровь и сопли.

— И его тоже убьём, — сказал Юпитин, больше для того, чтобы она не рыпалась.

— А — а-а! — безумно закричала Зинаида Ёрхова, вырвалась всё‑таки из рук Юпитина, и почти дотянулась до Берзалова, но Юпитин изловчился, снова взял её в захват так, что на груди у неё затрещала белоснежная сорочка, и оттащил прочь. А она качалась в его руках, рыдая и кричала. — Мало, значит, вам! Мало! Кася только одного из вас убил, надо было всех положить! Гады! Сволочи!!!

Глаза её горели безумной ненавистью, волосы растрепались. Из красавицы она превратилась в ведьму. Вот почему они не хотели говорить о вертолётчике, сообразил Берзалов — берегли свой родовой хутор и вертолётчика заодно, ну и радиация соответствующе действовала. «Дубы» одним словом. Звери, вкусившие власть. Интересно, а как же всё‑таки американцы? Каким боком они вписались в данную ситуацию?

Прибежал сержант Чванов и доложил, что Форец нуждается в операции и переливании крови.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил Берзалов.

— Два часа, и помещение. Разрешите, я вам порезы смажу.

И пока он обрабатывал раны у него на лице и на разбитых кулаках, Берзалов командовал:

— Занимай дом и оперируй! Архипова и Юпитина ко мне! — и когда они явились, приказал: — занять круговую оборону. Федор Дмитриевич, накормить личный состав, всем принять таблетки и костров больше не разводить. Готовность номер один.

— Есть! — ответили Архипов с Юпитиным и побежали выполнять приказ.

— К вечеру выходим, — сказал Берзалов, глядя в пространство между зелёным небом и рекой.

Ему почему‑то показалось, что именно на рассвете, если они не уберутся с хутора, на них нападут. Может, пацан за подмогой послал, а может, ещё что. Так или иначе, уходим именно в ночь, так нелогичнее, а значит, безопаснее.

— А с ней что делать? — спросил Гаврилов, и, как показалось Берзалову, молча упрекнул его в том, что Форец тяжело ранен: «Говорил я тебе, что с Буром нас тринадцать. Вот оно и вышло боком».

Та безысходность, которая владела Берзаловым в начале операции, вернулась снова и он стал сомневаться, правильно ли поступает. Да, прозевал я, со злостью подумал он. Прохлопал ушами. Но на войне все предусмотреть невозможно. Вашу — у-у Машу — у-у!.. А я должен, просто обязан был предусмотреть, значит, я плохой командир!

— Запри в погребе! — велел он.

— А с этим?..

Они посмотрели на Касьяна Ёрхова, который все ещё приходил в себя, и Берзалов пошёл туда, где Чванов колдовал над Зуевым.

Плох был Форец: голова перевязана так, что глаз не видно, на руках, словно боксерские перчатки красного цвета.

Сэр с невинным видом болтался рядом с бронетранспортёром. Но разве у него что‑нибудь спросишь? Впрочем:

— Где Гуча? — присел перед ним Берзалов.

Сэр заулыбался, вывалил розовый язык и отчаянно завилял хвостом, мол, о чём разговор, начальник, не понимаю, но лапу с шершавыми подушечками сунул, мол, я свой, и баста, а больше ничего не знаю, не положено мне по моему собачьему уставу. Берзалов едва не его расцеловал в соленую морду.

— Да он у бани, — сказал подбежавший Кец.

— А что он там делает? — удивился Берзалов, подозревая Гучу если не во всех смертных грехах, то, по крайней мере, в стремлении утолить свою страсть — надыбать водки или самогона.

Самое неожиданное со всем этом заключалось даже не в тяжёлом ранении Ивана Зуева, а в том, что лесной квантор закрылся. Берзалов как чувствовал подвох: послал Гучу проверить. А оказалось, что он даже не нашёл дороги.

Гуча, который сообщил по связи об этом открытии, добавил вольную интерпретацию, намекая на обед:

— Время жрать, а мы не спали.

Берзалов, который переодевался в сухое, сгоряча выругался: «Вашу — у-у Машу — у-у!..», снова натянул мокрую куртку, прыгнул в БТР, сгонял и увидел, что действительно получалось, как по карте, из тридцатого квадрата они сразу попали в тридцать второй. Та же самая дорога со старой колеёй, в которой валялись зелёные гильзы, выбегала под сомкнутые деревья, но выскочила совершенно не там, где входила в квантор, не там, где была пустошь перед лесом и железной дорогой за ним, а прямиком — в гнилое радиоактивное болото с мертвыми, корявыми деревьями.