Александр Шакилов - Империя зла

Уничтожить коммуникатор — вот что Лали должна сделать прямо сейчас.

Она остановилась у светло-розового кара, в котором, испуганно моргая, скукожилась молодая женщина: русые волосы завитушками, пальцы побелели на оплетке руля. На заднем сиденье — специальное креслице. В креслице — ребенок, девочка. Улыбнувшись Лали, малютка забавно взмахнула крохотными ручками.

Лали улыбнулась в ответ. И уронила на асфальт коммуникатор отца. Навела на него игрушечный — никак не могла избавиться от этого ощущения — автомат. Прищурившись, как учили на военной кафедре, прицелилась. Каждый союзник, независимо от пола, должен уметь защищать Родину. Палец на спуск — и…

И ничего!

Действительно игрушка?!

Лишь секунду спустя девушка сообразила, что надо было снять с предохранителя, а потом уже дергать спуск. Какая она глупая! Не отрывая ладонь от рукоятки, чуть повести вверх указательным пальцем, толкнуть черный рычаг из рессорной стали…

От боли потемнело в глазах. Лали вскрикнула. Указательный палец выгнуло под неестественным углом. Сломан. А главное — из руки загадочным образом исчез автомат. Лишь через мгновение ее окатило смрадом жженого синтетического табака.

Попытавшись растоптать коммуникатор отца, Лали занесла над ним ногу — и тут же врезалась в розовый кар, заставив женщину за рулем чуть ли не сползти под кресло, а ребенка заплакать. Так бесцеремонно с дочерью министра никто и никогда не обращался.

— Не надо, — сначала услышала она, а потом увидела уродливую рожу, сверху вниз пересеченную рваным шрамом. — Ему все равно не поможете, а себе навредите…

Когда, запыхавшись, прибежал отец, окруженный молчаливыми бесстрастными секьюрити, Серпень — так звали урода со шрамом — протянул ему коммуникатор и криво ухмыльнулся:

— Вашей дочери срочно нужна помощь спецов Поликлиники номер один.

И минуты не прошло, как Лали, отец и Серпень забрались в вертолет, зависший над пробкой. Для этого им понадобилось влезть на розовый электрокар. Под отцом пластиковая крыша треснула.

Лали мысленно попросила прощения у маленькой девочки и ее мамы.

Устроившись на сиденье, Гурген Бадоев скомандовал:

— Штурмуйте больницу.

— Маршал, да приди уже в себя! Уходить надо! — проорал в ухо Тарсус.

Белого шлема на голове Ивана не было, он висел на толстом кабеле у самого пола. Из носа текло. Мазнул ладонью, глянул — все красное. Как водится в таких случаях, запрокинул голову — и едва не потерял сознание: перед глазами поплыло, закружилось, сворачиваясь спиралью.

— Что? А отец? Я без отца… — Иван осекся.

Даже слепой увидел бы, что Владлен Жуков мертв. Труп. Его больше нет с нами, отбыл на дирижабле к Господу Богу и архангелам. Ну, или чуть ниже, если верить тому, что он наговорил перед смертью. Из глаз, изо рта и ушей отца струилась кровь, багровые ручьи сливались в реки, реки образовывали озера прямо на простыне, которая не промокала.

Тело Ивана безотносительно к мозгу решило действовать на свое усмотрение. Оно кинулось к трупу, словно рассчитывая оживить его одним лишь присутствием на кровати рядом. Тело изгваздалось в крови отца, тело вцепилось в мумию, в которой разум отказывался признавать гордого и сильного Героя Революции. Пульса не было, сердце Владлена Жукова не билось, легкие не требовали воздушной смеси.

— Ты ничего не мог сделать. — Тарсус подошел ближе. — Мозг министра был поврежден дознавателями.

Иван сполз на пол, прижал колени к груди, обхватил их руками.

Отца больше нет.

Больше нет.

Нет…

Как дальше жить? Что делать?..

Только он задал себе этот вопрос, как четко услышал голос Жукова-старшего: «Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов».

— Что? — Иван вскочил, кинулся к отцу в надежде, что он очнулся, что самый-самый родной человек не умер, просто так показалось…

Увы, труп не стал живее.

— Ты это слышал?

— Что слышал? — Тарсус глядел на Ивана с подозрением.

— Ну, про Хортицкую трудовую зону?

Лицо подпольщика — все еще под голограммой-маской — ясно отражало ход его мыслей: нет, ничего он не слышал и теперь считает, что у союзника как минимум слуховые галлюцинации на почве стресса.

«Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов, — настойчиво повторили голосом отца. А потом, чуть помедлив, добавили: — Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно»[4].

Ладони сами легли на уши, прижали их до боли к черепу, едва не расплющили.

Сапог.

Лицо.

Вечно.

Голос отца в голове — как навязчивая мелодия новомодного хита, которую напеваешь целый день. «Тру-ля-ля, тру-ля-ля, Председатель нас ведет! Тру-ля-ля, тру-ля-ля, смело мы за ним идем!» И надоела песенка, а врезалась в мозг так, что не выкинешь, как ни пытайся.

Родительский голос мешал сосредоточиться на том, что творилось вокруг. Это бормотание меж висков не позволяло оплакать утрату, потому что нельзя скорбеть о том, кто разговаривает с тобой, кто поселился у тебя под черепушкой.

— Маршал, — донеслось издалека, из другой, наверное, галактики, — если мы прямо сейчас…

Отец — мертвый отец, поселившийся между затылком и лбом, — перебил:

«Хортицкая трудовая зона, спецшарашка для электронщиков и айти-спецов».

— Маршал, мне что, тебя опять на собственном горбу…

«Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог…»

И если первая реплика похожа на адрес, прикинул Иван, то вторая… Он поднялся, взял руку отца — такую непривычно худую — и поклялся отомстить. Себя не слышал — бубнеж о Хортицкой зоне и сапоге вытеснял собой все шумы.

— Тарсус, надо бы встретиться с твоим начальством.

— Ты не о том думаешь, Маршал! Если мы прямо сейчас…

— Надо встретиться с твоим начальством.

Есть надежда, что у начальства Тарсуса налажена связь с трудовыми лагерями и верхушкой подполья. Жуков-младший — Жуков-единственный! — почему-то был уверен, что ему крайне важно попасть в одну конкретную спецшарашку.

— Тарсус, а Хортица — это где?

Усы насквозь промокли от пота. Майор поднял забрало, а затем вообще снял бронированный головной убор. Не нравилось ему — слишком жарко, кожа на затылке должна дышать.

Под каблуком хрустнуло зеркальце. Майор присел и, поставив шлем, осторожно заглянул в дамскую сумочку, что валялась на полу, ткнул внутрь глушителем «калаша». Яркие цилиндрики — помада, упаковка влажных салфеток, упаковка прокладок, какая-то дребедень… Ничего интересного. Он, как говорится, «много лет в этом бизнесе». По всему Союзу покатался, стрелял чаще, чем ложку ко рту подносил, поэтому много чего умеет-знает — и таких вот сумочек, начиненных тротилом, тоже повидал немало. И чемоданчиков. И с плюшевыми мишками в руках маленьких девочек, которым под платьица папы-мамы надевали пояса шахидов…