Мария Семенова - Новая игра
— Что я вижу, соседка? — сказал он. — Никак ты заступила Черту? Нарушила уговор?
В голосе его сквозило удивление. Вот ведь, сколько лет соседствуют, а такого никогда не случалось. Ну, чудеса.
— Да ладно тебе, Фрол, не шуми, поговорить надо, — отсалютовала ему палкой старушка. — Я ненадолго. — И решительно, не дожидаясь приглашения, направилась к крыльцу. — Давай принимай гостей, здесь тебе не татаре.
«Хуже», — всем своим видом показал Кузнец, однако промолчал, сгорбился и нехотя кивнул. Ладно, мол, соседка. Давай заходи. Скрипнули ступеньки, охнуло крыльцо, и они вошли в дом…
…Который, как тут же выяснилось, был очень хитрого устройства. Снаружи — развалюха развалюхой, а вот внутри…
Внутри, вопреки всем законам бытия, он был огромен и великолепен. Анфилады бесчисленных комнат, колонны, скульптуры, плафоны потолков, изысканная мебель, светильники из горного хрусталя… Отставной кузнец и бывший народный мститель обитал в роскоши, по сравнению с которой Эрмитаж, как в бородатом анекдоте, выглядел «бедненько, но чисто».[131]
Сам хозяин, войдя к себе, испытал разительные перемены — вместо разбитых сапог возникли щегольские ботфорты, фуфайка превратилась в расшитый камзол, штаны обросли позументом. Манжеты, пуговицы, кружева… Откуда-то, чёрт её возьми, появилась шпага-бретта, на пальцах заиграли перстни, да и сами-то пальцы сделались ухоженными, длинными, без траурной каймы под ногтями…
Ерофеевна отстала от него ненамного. Она внезапно перестала горбиться, сделалась выше ростом, со строгого лица словно стёрли паутину морщин, а осанка стала — куда там королеве. Вот такая бабка-ёжка из забытой деревни. И уже не удивляла горлатная[132] шапка, шуба на соболях, сапоги с серебряными подковками, телогрея в яхонтах и жемчугах.
— Силь ву пле[133] сюда, — не то чтобы типично по-деревенски произнёс Кузнец и указал рукой в сторону роскошного кресла. — Прошу садиться. Могу ли я узнать, что привело вас, о уважаемая Хранительница, в мои скромные пенаты?
В комнате были кожаные обои, расписанные масляными красками по перламутровому фону, и двери из красного дерева с массивными бронзовыми накладками. А мебель! Малиновый бархат, серебряные кисти, золотые шнуры. В большом хрустальном шаре плавали живые рыбы, узорчатый пол искрился чёрным мрамором и порфиром.
— Да ладно тебе, Фрол Иванович, давай-ка по-простому, без чинов. — Ерофеевна уселась, сняла бесценную шапку, поправила рубиновое ожерелье. — В общем, так. Мы уходим. На днях. Скоро вы останетесь сами по себе. Делайте что хотите.
В негромком голосе Хранительницы слышались тревога и облегчение. Так учительница разговаривает с закоренелым двоечником, которого вот-вот выгонят из школы. С одной стороны — хоть дух перевести, а с другой — что-то с ним, оболтусом, будет… Один Бог знает!
— Да, я в курсе, ваши уходят повсюду, вчера коллега из Бразилии звонил… — Кузнец со вздохом устроился напротив, поправил длинную шпагу. — Только почему вдруг так сразу, словно на пожар? Никак случилось что? Этакое нехорошее?
Было похоже, что новость его не слишком расстроила. Он живо напоминал того двоечника-хулигана, узнавшего, что родители собираются на дачу. Давайте, предки, отчаливайте в темпе, уж тут-то мы с корешами оттянемся по полной…
— Да просто мы убедились, что вы абсолютно безнадёжны, — вздохнула Ерофеевна. — Миль пардон,[134] но, как говорится, хватит бисер перед свиньями метать… Сколько раз мы шли вам навстречу, протягивали руку, подставляли плечо, всё надеялись, что вы задумаетесь, протрёте мозги. А в результате что? — снова с неподдельной горечью вздохнула она. — Мы вам дали Христа, а вы ответили крестовыми походами и инквизицией. Просветителя Виракочу забросали камнями. Суть учения Кришны вывернули наизнанку. А что с Ипатией сделали?.. И хуже всего, что века идут, а вы не умнеете, — гневно раздула ноздри Ерофеевна. — Скоро в чашу нашего долготерпения упадёт последняя капля. Мы решили не ждать её и уйти. Вы, люди, не способны меняться. Схватить кусок побольше и запихать его в рот — дальше этого у вас мозгов не хватает…
— Ну уж прямо, — неожиданно помрачнел Кузнец. — Я вот, например, очень много лет радел за добро. Старался по мере своих скромных сил исправить этот грешный мир…
— «Старался», «радел»… Что ж перестал-то, Корректор хренов? — едко перебила Ерофеевна и глянула, прищурясь, в упор, так, что Кузнец потупил глаза. — Может, потому, что понял в конце концов: не под ту дудку пляшешь? Уразумел, что твоими руками жар загребают? Те, кому добро ни к чему? Те, в чьих лапах уже давно вся инициатива в этой проклятой игре…
— Чушь! О Господи, какая же чушь. — Кузнец, побледнев, вскочил, брякнул эфесом о позолоченное кресло. — Я не верю во все эти сказки о Змеях. Не верю! Мы действовали по повелению Хозяина. Мы слушали только его голос! Только его!
И он ткнул пальцем куда-то наверх. Высокий потолок украшала изящная фреска, изображавшая Святое семейство.
— Хватит патетики, Фрол, не смеши, — отмахнулась Ерофеевна. — Я ж тебя не укоряю ни в чём. Ну, понял, что к чему, ну, отстранился потихоньку, да и пошёл своей дорогой, словно сыр в масле катаясь… Это ещё хорошо — так-то. Иные из ваших давно поняли, что к чему, а от поводков не избавились… Ну да ладно, не о том речь. Сядь. — Она подождала, пока Кузнец опустится в кресло, и сурово произнесла: — «И погибнет мир четвёртого Ахау третьего Канкина, и день этот пройдёт под знаком Бога Солнца, девятого владыки Ночи. Луне будет восемь дней, и она будет третьей из шести…»[135]
Кузнец вежливо дослушал и кивнул.
— Да, я помню. Скоро двенадцатый год, конец света.
Особого пессимизма в его голосе не было слышно. Дескать, ну и нехай. Время ещё есть, прорвёмся, что-нибудь придумаем. При наших-то возможностях…
— А теперь слушай дальше, — с прежней суровостью продолжала Ерофеевна. — Если думаешь уйти, то ошибаешься. Вот так, Фрол.
— Как это — не смогу? — перебил Кузнец. — Это почему? Кто мне помешает? Вы — уходите… Тогда… кто? Змеи?
— В которых ты только что не желал верить, — усмехнулась Ерофеевна. — В общем, про Терминал можешь забыть. Считай, что его в природе не существует. Отсидеться, кстати, тебе тоже не удастся. Когда наступит Ахау, не поможет никакая личная сила… Вот так, соседушка. Вот так. — Она поднялась, коротко вздохнула и подошла к окну. — А теперь думай давай, как тебе жить дальше.
По ту сторону драгоценного стекла зеленел строгий английский парк. Ни бурьяна, ни крапивы, ни яблонек-дичков… Тоска.