Сергей Дмитрюк - Лава

Я посмотрел на низкое ярко-синее небо. Полоса лохматых грязно-розовых облаков поднималась от горизонта с юга, пересекала небесный свод через зенит, и таяла в безмерной высоте, обрываясь на полпути к северному горизонту. Красный шар солнца плыл среди облаков, обрушивая на головы людей палящий жар. Душное марево, поднимавшееся со дна котловины, делало и без того безрадостное положение людей просто невыносимым. Все это напомнило мне нацистские концлагеря, виденные мною еще в школе, на уроках истории в старых кинохрониках. Смерть и безысходность реяли над этим лагерем, разделенным столетиями истории и парсеками расстояния от тех лагерей, вошедших позорной страницей в историю Земли. Но от этого его ужасающая суть не теряла своей страшной силы.

Странно, но мной овладела какая-то апатия и безразличие к собственной судьбе, едва я переступил порог этого лагеря смерти. Искры борьбы едва-едва вспыхивали в сознании, готовые угаснуть насовсем. И только одно чувство не давало мне покоя — жажда мести! Может быть, только эта неуемная жажда отмщения за смерть Юли не давала мне потерять всякий интерес к жизни.

— Максим!.. Максим!..

Кто-то настойчиво звал меня хриплым голосом. Я лежал на боку, стараясь укрыться руками от палящего солнца, и забыться тяжелым беспробудным сном. Голова, словно высохший на жаре плод, трещала от малейшего шума.

— Максим! — снова позвал настойчивый голос, и я с неохотой повернулся на спину, щурясь от слепящего солнца.

Это был Тандо Куросава — тот самый пожилой мужчина, с которым меня везли в этот лагерь три месяца назад. Он сидел на четвереньках, по-собачьи прижимаясь к земле, и смотрел на меня болезненно блестевшими, преданными глазами. Сейчас он выглядел еще более жалко, чем во время нашего первого знакомства. В прошлом школьный учитель и образованный человек, в изодранной одежде, не мытый и не бритый, он являл собой плачевное зрелище… Впрочем, так же сейчас выглядел и я сам, и все, кто был здесь долгие месяцы заточения.

— Максим! — снова тихо позвал Куросава, и глаза его заблестели еще сильнее.

— Какой сегодня день? — сонно спросил я, давно потеряв счет времени на этом солнцепеке.

— Среда, — охотно ответил Куросава, подползая ко мне ближе.

— А число?

— Не знаю, — пожилой смущенно замотал головой и облизал пересохшие губы. — Зачем тебе?.. Ты хочешь пить?

— Вы шутите?

Я пристально посмотрел в его загоревшиеся надеждой глаза, и уже собирался отвернуться, но Куросава настойчиво затряс меня за плечо.

— Вовсе нет! Вовсе нет! — быстро затараторил он. — Я знаю, где можно достать воды! Прямо сейчас!

— Не говорите ерунды, Тандо!

Я поудобнее улегся на бок, накрываясь с головой дырявой курткой. Воду в лагере давали только с наступлением темноты — мутную и соленую на вкус. Но и такой здесь были рады. Держать людей сутками на палящем солнце, не давая им ни воды, ни еды, не позволять им даже вставать с земли, кишащей всяческими ползучими гадами, без особого приказа — все это было здесь правилом, одним из многих издевательств, с помощью которых из людей вытравливали все человеческое, всякое стремление к свободомыслию. Тех, кто выдерживал все испытания, через два-три месяца заставляли работать: под охраной выводили из лагеря на постройку нового заградительного вала. Люди в ручную насыпали землю, рыли глубокий котлован для нового лагеря смерти неподалеку от нашего. Заключенные прибывали в лагерь ежедневно. Кто-то не выдерживал и умирал на этой стройке. Вообще, люди здесь умирали сотнями, почти каждый день. Это не считалось чем-то особенным. Никто не скорбел по усопшим. Их трупы просто сваливали в фургон, и вывозили из лагеря в неизвестном направлении.

— Максим! Не спи! Нельзя спать! — затормошил меня Куросава, но я отмахнулся от него, как от назойливого насекомого.

— Я знаю, где взять воды прямо сейчас! Слышишь? — настойчиво повторил он мне на самое ухо.

Превозмогая тупую сонливость, я приподнялся на локте, глядя в его мутные грязно-коричневые глаза. На его небритом опухшем лице отразилась радость. Неужели он действительно знает, где взять воду? Я внимательно разглядывал его сквозь полу прикрытые веки. Во что превратился этот чело-век — грязное, жалкое, забитое животное! Я, наверное, тоже стану таким, осталось совсем немного… Нет! Никогда! Я сильнее этого!

— Ну, хорошо, говорите!

Вместо ответа Куросава указал глазами куда-то в сторону, где был колючий сетчатый забор, отделявший нашу половину лагеря от женской половины. Я посмотрел в указанном направлении, но ничего, кроме душных испарений сточной канавы, не увидел. Снова взглянул на Куросаву.

— Что там?

— Там вода! — тихо и восторженно прошептал он, и в подтверждение своих слов затряс головой.

Я снова посмотрел в сторону сточной канавы, и теперь действительно разглядел там узенький ручеек мутной воды, сочившийся из земли и стекавший на дно канавы. Вид этого ручейка заставил меня почувствовать, как на самом деле сильно я хочу пить. Но я тут же оставил всякую надежду утолить свою жажду.

— Ничего не выйдет, — повернулся я к Куросаве. — Часовой!

— Получится, получится! — поспешно заговорил он. — Часовой ничего не заметит!

Я покосился в сторону смотровой вышки. Солдат, сидевший там, действительно ничего не мог увидеть, — он спал в обнимку со своим автоматом, разморенный на жарком солнце.

— А где Рэд?

Я повернулся к Куросаве.

— Он здесь, здесь рядом!

Слегка приподнявшись на локте, я увидел Рэда, лежавшего недалеко от нас. Мы обменялись с ним несколькими безмолвными жестами, и он сразу же понял, что я хочу сделать. Глаза его тоже загорелись надеждой.

— Да, но во что мы нальем воду? — спохватился я.

— Вот! — Куросава достал из-за пазухи пластиковую банку из-под консервов, и бережно, словно это была бесценная хрустальная чаша, протянул ее мне. Похоже, он позаботился обо всем заранее.

Я взял у него эту обтертую посудину, перевернулся на живот, и медленно пополз в сторону сточной канавы, в любую минуту ожидая грозного окрика часового или автоматной очереди в спину. Но ничего такого не происходило, и это придало мне уверенности и сил. Сточной канавы я достиг быстро и без особых проблем. Перевалившись через край, упал на ее дно, прижимаясь к земле, и, задерживая дыхание, чтобы не задохнуться от невыносимой вони, стоявшей здесь. Стаи каких-то насекомых при моем появлении панически разлетелись в стороны, зарываясь в сырую землю. Крупные зеленые жуки плотным роем вились над моей головой.

Выждав минуту, я переступил через нечистоты к другому краю канавы. Вода сочилась из под большого камня, выступавшего из земли. Вблизи она оказалась бурой и на вид совсем не пригодной для питья. Отогнав от себя назойливых насекомых, я накрыл банку полой куртки, и брезгливо подставил этот фильтр под тонкий грязный ручеек. Наполнив банку, я сделал осторожный глоток, и тут же выплюнул. Гадость! Лучше умереть от жажды, чем пить эту воду!