Дмитрий Бондарь - Здесь птицы не поют (СИ)

Юрик уже брел по пояс в воде. Их снесло чуть дальше, чем он рассчитал, и теперь приходилось возвращаться. Он пару раз оглянулся, помахал Рогозину рукой, но не остановился ни на одну секунду. Виктор,

Потом недолго они лежали на берегу, приходя в себя. Синхронно стучали зубами и снимали намокшую одежду. По пояс голые, повязав мокрые рубахи и куртки вокруг бедер, наплевав на полупрозрачные тучи комарья и гнуса над головами, они побежали к палаткам. Перед носом Рогозина маячила покрытая «гусиной кожей», серая от холода спина якута и он почему‑то думал, что в условиях Севера монголоидов стоило бы называть «серой» расой, а не «желтой».

— Ты в нашу палатку, Витька, возьми там рации, аптечки, фонари, веревки — все набирай, что посчитаешь полезным и тащи в лодку, а я к Андреевне на склад — за продуктами, — скомандовал якут и сам повернул от пристани направо. — Много набирай, все возьми!

Рогозин почему‑то вспомнил, что лагерь должен был быть свернут еще два дня назад и, следовательно, продуктов должно было остаться в обрез. Он хотел напомнить об этом Юрику, но ноги уже понесли его под откинутый полог.

В боку палатки по — прежнему зияла расширенная кем‑то та самая дыра, что проделал он недавно тем тесаком, что и сейчас сжимал в руках.

Рогозин кинулся к ящикам с припасами, не разбираясь, что лежит в каждом, схватил первый попавшийся и потащил его к лодке. Весу в неудобном ящике было килограммов сорок, он не желал покидать палатку, норовил вырваться из скрюченных от холода рук Виктора, и только приложив к строптивому упрямцу все имеющиеся силы, Рогозин смог выволочь его наружу.

Кое‑как удалось забросить его в лодку, и руки, едва почувствовав облегчение, вытянулись вдоль тела, а ноги мелко — мелко задрожали — будто только что пришлось разгружать вагон с цементом.

Отдышавшись, Рогозин вновь побежал в палатку, схватил второй ящик, затем пришла очередь третьего и четвертого.

Юрик принес четверть коробки сгущенки, две дюжины банок тушенки россыпью — в сетках из‑под картошки, которой тоже приволок килограммов двадцать.

Возле лодки они не задерживались даже для короткого разговора: бросив на дно добычу, спешили за новой, боясь не успеть прихватить самое важное.

— Давай, Витька, давай, — сипящим шепотом на ходу подбадривал Рогозина Юрик.

И Рогозин спешил изо всех сил.

Когда Рогозин тащил четвертый ящик непонятно с чем, но такой же тяжелый и неудобный, как и все остальные, в голову пришла простая и неожиданная мысль о том, что лезть нужно было на соседнюю стоянку «рыбаков» — там и рыба копченая и прочий провиант побогаче. Там же должны были быть ружья, таежное снаряжение. И телефон!

Освободившись от ноши, Виктор понесся в палатку, где жил Савельев, но неаккуратные поиски ожидаемых результатов не дали. Спутникового телефона на старом месте, где привык его видеть Рогозин, не оказалось. Зато прямо на столе лежал пистолет.

Подцепив с раскладушки какой‑то пустой баул, Рогозин бросил в него оружие, не разбираясь, есть ли в нем патроны. Взгляд его упал на переносной металлический ящик для ружей и Виктор прихватил и его тоже — в нем что‑то громыхнуло, он больно саданул твердым боком Рогозина в плечо, но судьба его была решена: вскоре он тоже оказался в лодке.

Виктор уже сделал несколько шагов по направлению к палаткам, когда появившийся вдруг Юрик заорал:

— В лодку, в лодку лезь! Атас идет!

Рогозин на секунду остановился и действительно услышал пока еще далекий заливистый лай пса. Ноги сами понесли его к речке. Он забрался в лодку, стал зачем‑то вдевать весла в уключины, вспомнил о моторе и поспешил к нему — проверить бензин в канистре. Бензина оказалось немного — литра четыре, но этого должно было с избытком хватить, чтобы пересечь реку, даже если придется, заметая следы, некоторое время плыть по реке.

Подбежавший якут забросил свою ношу в лодку, взмахом тесака перерубил веревку, державшую посудину у берега, уперся руками в борт и стал выталкивать ее на стремнину.

— Давай, давай, давай, Витька! — почему‑то выкрикивал он.

Что нужно было ему дать, Рогозин не понимал и, как беспокойная курица метался между лавками, спотыкаясь об ящики и путаясь в сетках.

— Руку давай! — наконец и Юрик сообразил, что напарник его не понимает. — Руку дай!

Виктор стукнул себя ладонью по лбу и вскоре уже втянул товарища на борт. Пока с Юрика, висящего на борту, стекала вода, Рогозин поспешил на корму — завести мотор. И, едва пыхнув сизым облаком старенький Marlin завелся, Виктор обессилено упал на скамью, стирая со лба выступивший мелкий бисер пота.

На берегу уже было не протолкнуться от нечисти: темные пятна, рогоносцы, светящиеся четырехрукие уродцы, Железноногий, оказавшийся совсем не старым. Тридцатилетний амбал с простецким лицом рязанского Вани — таков был легендарный Железнобокий.

Когда мотор завелся, до монстров оставалось едва ли метров пятьдесят, видны уже были их глаза: с круглыми зрачками, мерцавшие отраженным светом на белых, чуть отдающих голубизной белках. Глаза на этих странных и страшных мордах, показавшиеся Рогозину неожиданно осмысленными, разумными, почти человеческими. И в миг, когда сквозь сизый дымок чихнувшего двигателя показались эти глаза — гляделки четырехрукого светящегося монстра, — Рогозин впервые окончательно уверился, что никакие это не инопланетяне, а самые настоящие земные, но и одновременно потусторонние абаасы. Такого воплощенного ужаса, узнаваемого и запредельно далекого от всего, чем мог похвастать жизненный опыт Рогозина, по его абсолютному убеждению не могла создать природа ни на какой иной планете, кроме Земли.

А перед самым срезом воды, отступая перед волнами, громко гавкал Атас — пес остался прежним и словно не замечал своего безобразного окружения. Не было только Савельева — он, будучи человеком, не мог угнаться за демонами, Железноногим и собакой.

— Вовремя мы, — счастливо улыбаясь, проорал Юрик. — Я уж думал, не успеем!

Он встал во весь рост, согнул правую руку в локте, левую положил на сгиб и показал получившуюся фигуру толпе демонов на берегу:

— Вот вам, абаасы! Нас хрен возьмешь!

За его спиной радостно захохотал Рогозин.

Какое‑то время они просто смотрели друг на друга и заливисто смеялись. Страх отпустил сразу и, казалось теперь, навсегда, едва лишь лагерь нечисти скрылся за изгибом русла.

— Как мы их, а? Можем ведь! — стучал себя по мокрым коленкам Юрик. — Я такой ору тебе «давай, давай, Витька!», а ты, ой ты дурень, Витька. Чего искал в лодке? Багор, что ли?