Борис Сапожников - Звезда и шпага

— Да бросьте вы, Ерышев, — отмахнулся от его слов Самохин, так и не поднявшийся до ротмистра, хотя и продолжал командовать четвёртым эскадроном. — Какая, к чёрту, военная выучка! У кого? Рабочих? Крестьян? Мужиков-лапотников? Откуда ей у них взяться?

Ответом на его реплику послужили известия о падении Красноуфимска.

— И как вам это понравилось, господа? — спросил у нас сияющий, как новенький гривенник, Ерышев, поведавший нам о разгроме красноуфимского гарнизона. — Экая уловка? Не ждали такого от казачков маркиза Пугачёва, а?

— Вы что это такой довольный, Ерышев, — спросил у него Коренин, — будто не нашу крепость взяли, вы лично Пугачёва на аркане притащили к нам.

— Да нет, господа, — тут же смутился секунд-майор, — я просто как опровержение слов Самохина насчёт военной выучки.

— А дела, между тем, господа, весьма прескверные, — заметил Коренин. — У Пугачёва теперь не толпа мужиков-лапотников, а сильная, закалённая в боях армия. И он, скорее всего, рвётся к Казани. А на полковника Толстого я бы не особенно полагался.

— Отчего у вас такое недоверие к господину полковнику? — поинтересовался наш командир, входя в палатку офицерского собрания. — Он, вообще-то, на хорошем счету.

— Толстой из графов, белейшая из белой кости, — усмехнулся Коренин. — Он собирается пугачёвцев батогами разогнать. С таким настроением против нынешней армии Пугачёва выступать не стоит. Войск в Казани слишком мало, хватит только для того, чтобы город оборонять, а я уверен, что Толстой их за стенами держать не станет. Ему славы военной подавай, он захочет громкой победы в поле.

— Откуда вы так хорошо знаете полковника Толстого? — поинтересовался у Коренина Михельсон.

— Вы же знаете, что мы вместе учились в Корпусе, — ответил ротмистр, — и Толстой так быстро дослужился до полковника, благодаря исключительно своей фамилии и титулу.

— Ну, вы как скажете, господин ротмистр, — покачал головой Михельсон. — Толстой у вас получается этаким бездарем, что звания получает только за родовитость.

— Нет-нет, я, верно, не смог точно выразить свою мысль, — сказал Коренин. — Толстой не бездарен, а, скорее, высокомерен. Не ставит противника ни в грош. Это его и погубит.

— Что же, — задумался Михельсон, на которого произвели впечатление слова ротмистра, — будем надеяться, что вы недооцениваете полковника.

Однако Коренин оказался прав во всём. Отряд Толстого, вышедший из Казани был разбит, а сам он только чудом избежал плена. Два дня спустя были взяты предместья города и начался штурм кремля. А ещё день спустя к городу подошёл наш корпус.

Последний день на горизонте появились дымы — в Казани начались пожары. Это стало стимулом для нас, мы толкали коней каблуками сапог, солдаты старались шагать быстрее и даже пушки, как будто, скорее покатились. И остановились в десятке вёрст от города. Спать в ту ночь никто не ложился, до самого позднего часа в палатке командиров горела лампа — Михельсон, Мартынов, Самыгин и начальник корпусной артиллерии, обрусевший голштинец Фухтель, обсуждали план грядущего сражения.

Примерно о том же были и все разговоры в лагере. Все сомнения наши развеял сам Михельсон, ближе к полуночи вышедший из палатки. Оглядев горящие по всему лагерю костры и сидящих вокруг них солдат и офицеров, он укоризненно покачал головой и подозвал к себе трубача.

— Играй общий сбор, — сказал наш командир.

Тот поднёс к губам серебряную трубу и проиграл несколько чистых и звонких нот, знакомых каждому кавалеристу. И тут же премьер-майора окружили офицеры, стоящие в первом ряду, и солдаты на несколько шагов дальше.

— Завтрашний день нам на отдых, — громким голосом произнёс Михельсон, — атаковать будем после захода солнца. Наша главная задача — прорваться в кремль, на помощь гарнизону города. Пойдём двумя колоннами. В первой: карабинеры и драгуны, а также конная артиллерия. Я сам возглавлю её. Мы будем прорываться через позиции пугачёвцев с боем, оттягивая на себя как можно больше сил противника, и, главное, рабочие батальоны, а также, по возможности, казаков. Вторая колонна под командованием капитана Мартынова под прикрытием лёгкой кавалерии и с оставшейся артиллерией пойдёт кружным путём, к восточным воротам кремля. Там, согласно плану его укреплений, сосредоточено наибольшее число пушек, если что они прикроют вас, я, по крайней мере, на это надеюсь. А теперь, господа, — Михельсон намеренно не добавил слово «офицеры», — расходитесь и отдыхайте. Завтра подъём трубить не будут, часовых и кашеваров будить как можно тише. Приказ понятен?

— Так точно, — ответили все мы и разошлись по палаткам.

Я присел на седло, достал из-под него припрятанную перед уходом плоскую фляжку с коньяком местного разлива, мало имеющего общего с напитком из провинции Арманьяк, но, всё равно, весьма приятного. Сделав небольшой глоток, передал Озоровскому, пустив по кругу собравшихся у нашего костра офицеров и старших унтеров.

— Ловкий манёвр задумал наш командир, — заявил вахмистр Обейко после глотка коньяку. — Рисковый, конечно, но очень ловкий.

— Он может закончиться для нас гибелью, — ответил я. — Оттянем на себя слишком много пугачевцев, и они нас не допустят к крепости. В крови захлебнуться можем.

— Что за пессимизм, Пётр? — удивился Озоровский. — Мы били Пугачёва раньше, побьём и в этот раз.

— Быстро ты, Павел, забыл Сакмарский городок, — сказал я.

— Э, нет, Пётр, — помахал у меня перед лицом длинным пальцем Озоровский. — Не сравнивай. Там мы были пешие, а тут — на конях.

— Толку-то, — отмахнулся я. — Только что мишень лучшая, с конём.

— Полегче, поручик, — подсел к нам ротмистр Коренин. — Не боевые настроения отставить. — Он принял у вахмистра Обейко фляжку, потряс, допил, отдал мне и достал свою, также пустив по кругу. — Не слышу ответа, поручик.

— Есть, отставить, — буркнул я, в свою очередь, прикладываясь к фляжке — коньяк в ней был куда лучше моего.

— Вам вреден коньяк, молодой человек, — заявил Коренин. — Вы от него сильно мрачнеете, и впадаете в совершенно непотребную меланхолию. Это никуда не годится, поручик.

— Виноват, ваше благородие, — совершенно по-уставному ответил я.

— Нам завтра вечером предстоит дело лихое и кровавое, — наставительным от выпитого тоном заявил Коренин, — а у меня есть большое желание вас в обоз списать. До окончания операции. — Я вскинулся, но ротмистр остановил меня жестом. — Погодите, поручик, погодите. Вот взгляните на Обейко, как всегда, весел и лих до бесшабашности. — Мой подчинённый даже выпрямился от таких слов, глянул на остальных унтеров гоголем. — Вот таким надо быть в пред-д-дверии, — он всё же справился с трудным словом, — столь рискового дела. У него рука в решающий момент, когда, кажется всё проиграно, не опустится. Он будет драться, пока весь кровью не изойдёт.