Александр Тихонов - Кремль 2222. Легенды выживших (сборник)

– А мир устроен так, что всё возможно в нем, – произнес Змей прерванное заклинание.

Судорога прошла по телу нео – и его постигла та же участь, что и соплеменника. Отец был спасен, и Змей радостно улыбнулся, сдерживаясь, чтобы не кинуться с ним обниматься. Хотя непонятно, с чего это отец стоит на месте чернее тучи, будто не спасся только что от неминуемой смерти, а похоронил кого?

– Это место для людей, – вдруг услышал Змей голос за спиной, – а не для мутов, пытающихся ими казаться.

Змей резко оглянулся.

Позади, в окружении подоспевших-таки к месту боя воинов, стоял генерал.

Они все видели. Стволы автоматов смотрели на мутанта по имени Змей и на его отца. Взгляды соплеменников были суровы. Сон сбывался.

Но после ничего исправить нельзя…

Анна спала. Вроде взрослая уже девушка, а спала словно ребенок: свернувшись калачиком и положив ладошку под щеку. Постель ее была узкой и жесткой. Да и постелью это назвать было сложно – так лавочка с набросанными поверх тряпками, но все же это была единственная лежанка в комнате лекарей в лазарете. И только на ней могли хоть немного подремать дежурившие врачи.

Анне снилась мать. Впервые за долгие годы после смерти Анне приснилась мать. Она стояла на середине дороги, улыбалась и, раскинув руки для объятий, звала к себе. И Анна бежала к ней, словно маленькая, со всех ног. Вот уже она обнимает маму за шею, чувствует ее запах. И мать смыкает кольцо своих рук, обнимая Анну крепко-крепко. Потом еще крепче и крепче. И еще… И Анна понимает, что задыхается.

– Мама, задушишь, что ты делаешь?

– Нет, милая, это не я делаю. Садовое Кольцо скоро сомкнется и начнет душить Кремль. Многие погибнут. Но ты должна мне обещать, что не повторишь мой грех. До последней своей минуты будешь служить людям, бороться за жизнь каждого больного, как за свою собственную, до тех пор, пока сама дышишь, потому что ты врач, Анна.

– Да, мама, я обещаю!..

В холодном поту девушка резко села на постели. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Анна стала трясти головой, то ли для того, чтоб успокоиться, то ли для того, чтоб прогнать навязчивые и столь болезненные воспоминания детства.

Вот Анне десять лет. Она вместе с мамой в этой же самой комнате лекарей, сидит на этой же самой лавочке и терпеливо ждет, когда мама закончит разговор с высоким светловолосым мужчиной с забавным именем Пантелеймон. В свои неполные тридцать он уже был одним из лучших лекарей в Кремле и по совместительству маминым наставником. Сейчас, видимо, давал ей какие-то указания, поэтому Анна сидела тихо и ждала.

Вдруг за окном послышались крики, женщины пробежали по улице в сторону кремлевских ворот. Это могло означать только одно – разведчики вернулись из рейда. И один из них – отец Анны…

Когда они его увидели, он еще дышал, но был без сознания. Говоря языком врачей: получил ранения, несовместимые с жизнью. Отца привез его напарник, перекинув бесчувственное тело через спину своего фенакодуса. Просто у кремлевских не принято бросать своих. Даже мертвых, по возможности, старались забрать с собой, чтоб они не стали пищей для мутантов.

Мама плакала долго, несколько дней подряд. Казалось, что погребальный костер сжег не только тело отца, но и мамину душу. Мать так и не научилась вновь улыбаться, стала другой. Пустой. Практически ничего не ела, не говорила. День и ночь проводила в лазарете, ухаживая за больными. Анна ходила за ней по пятам, словно приклеенная. Несколько раз ее пытались увести в учебные классы, но она убегала, возвращаясь к матери. В итоге учителя махнули на нее рукой, решив, что нет лучшего учебника, чем практика. В лазарете не захочешь, так научишься всему, что необходимо для врачевания.

Спустя ровно год после смерти отца мама повесилась. Ночью. Тихо.

Догорел погребальный костер, все уже разошлись. А Анна стояла и смотрела, как ветер развеивает прах ее матери. Смотрела и плакала. Горько, громко, навзрыд. Тогда она плакала последний раз. И, проглатывая слезы, шептала: «Боженька, почему ты не остановил маму? Почему веревка не оборвалась? Почему я не проснулась раньше? Боженька, почему?..» Она задавала вопросы, но не слышала ответов. И Анна с яростью сорвала с груди деревянный крестик и бросила его на землю.

Сзади, совершенно бесшумно, подошел Пантелеймон и, положив руку на плечо Анны, сказал: «Ну что, девочка, пойдем». И она пошла.

Пантелеймон не имел семьи. Жил в полуподвальной каморке, недалеко от лазарета. Обстановка напоминала монашескую келью: лавка для сна и полки для одежды и личных вещей. Анна осталась жить с ним в качестве ученицы, и интерьер комнаты пополнился еще одной лавкой. Но такие условия не пугали девочку, потому что практически все время они проводили в лазарете. Ученицей Анна была прилежной, со способностями. Пантелеймон же был одержим работой, можно сказать, что работа и была его женой, а больные – семьей. Там в лазарете у него даже имелась небольшая комната для опытов, где он вместе с коллегами пытался изобрести новые лекарства, что называется, из подручных средств. Люди Кремля погибали не только от ран, полученных в сражениях, но и от других болезней. Да, в чудом сохранившихся старых книгах имелись описания этих недугов, но вот лекарств не осталось совсем. И просто необходимо было что-то изобретать, чтоб помочь людям. Иногда вместо лекарства у Пантелеймона получался яд, но это тоже было неплохо. И яду находили применение. На войне любые средства хороши.

Здесь же, в стенах лазарета, у лекарей был свой фронт, свои сражения. За каждого больного, за каждую жизнь. Последняя Война забрала у людей практически все живое, забыв, видимо, прихватить с собой все убивающее.

Смерть. Смерть на поле боя, с мечом в руке, практически мгновенная и осыпающая умершего славой. Про такую смерть Анна знала, но не видела, так как никогда не покидала стен Кремля. Зато часто смотрела в глаза совсем другой смерти, со стонами и криками боли, шепотом бреда, агонией и конвульсиями. И каждый раз Анна или другие лекари находились рядом с умирающим, предпринимая тщетные попытки помочь, но… Медицина была бессильна.

Медицина… Это мудреное слово Анна узнала от одного семинариста по прозвищу Книжник. Ей же доступ к книгам был закрыт – не по чину. Книжник, казалось, читал все, что читается, с детства интересовался всем на свете, его любознательность не знала границ. Еще будучи подростками, они иногда тайком встречались, находили укромный уголок и разговаривали. Другие мальчишки и девчонки, случайно увидев их вместе, начинали дразниться: «Жених и невеста!» На самом же деле их разговоры были далеки от романтики. Они делились друг с другом знаниями.