Гарри Тертлдав - Флот вторжения

— Вряд ли все здесь так просто, — вырвалось у Бэгнолла. После трех лет войны с нацистами он не был склонен доверять чему-либо немецкому.

— Достаточно просто.

Хёккер взял из пачки, лежащей перед ним на столе, семь экземпляров каких-то бланков и вручил Эмбри, чтобы тот раздал остальным членам экипажа.

— Вам нужно лишь подписать вот это, и мы отправим вас домой.

Бланк, спешно напечатанный на самой дешевой бумаге, был озаглавлен: «ОБЕЩАНИЕ». Текст шел в два столбца, один на немецком, другой на английском языках. Английская часть представляла собой витиеватый юридический документ, подпорченный остававшимся кое-где немецким порядком слов. Но смущало не это, а обещание не воевать против Германии до тех пор, пока либо Лондон, либо — нет, не Берлин, но страна, столицей которой он когда-то был, — остаются в состоянии войны с ящерами.

— А что будет, если мы этого не подпишем? — спросил Бэгнолл.

Улыбка подполковника Хёккера тотчас улетучилась.

— Тогда сегодня вечером вы также сядете в поезд, но поедете отнюдь не в Кале.

— А если мы подпишем, но затем все равно будем воевать против вас, что тогда? — спросил Эмбри.

— В таком случае я бы настоятельно советовал вам не попадать в плен.

У Хёккера было слишком круглое и мягкое лицо, и он совсем не соответствовал приевшемуся по фильмам образу немецкого офицера. Он больше походил на баварского крестьянина, чем на прусского аристократа. Но угрозы, содержащейся в его голосе, хватило бы на трех кинематографических Гансов.

— Получали ли вы какие-либо сообщения от Королевских ВВС или правительства Ее Величества, разрешающие нам подписывать подобный документ? — спросил Эмбри.

— Нет, не получал, — ответил Хёккер. — Однако даю вам свое честное слово, что я достоверно знаю: подписавшие этот документ не подвергаются наказаниям на родине.

— Прошу вас, будьте столь любезны и дайте нам подтверждение в письменной форме, чтобы мы могли представить его своему начальству. Если оно окажется ложным, мы будем считать себя свободными от данного обещания, и в случае, если в результате вооруженных действий против вашей страны мы попадем в плен, к нам не будут применены соответствующие санкции.

— Ловко придумано, Кен! — восторженно прошептал Бэгнолл.

Хёккер обмакнул перо в чернильницу и стал быстро писать на обратной стороне еще одного бланка с «Обещанием». Закончив писать, он подал бумагу пилоту.

— Полагаю, это вас устроит, лейтенант? — Слово «лейтенант» он произнес именно так, как его привыкли произносить англичане.

Эмбри прочитал написанное. Прежде чем ответить, он передал бумагу Бэгноллу. В отличие от речи, почерк Хёккера был типично немецким, и бортинженеру пришлось расшифровывать слово за словом. Но, похоже, написанное соответствовало требованиям Эмбри. Бэгнолл передал бланк Элфу Уайту.

Немецкий подполковник терпеливо ждал, пока весь экипаж «ланкастера» прочтет документ.

— Итак, джентльмены? — спросил он, когда лист вернулся к Эмбри.

Пилот быстро посмотрел на каждого из своих товарищей. Никто не произнес ни слова. Эмбри вздохнул и вновь повернулся к Хёккеру

— Дайте мне перо. — Он размашисто подписал свое обещание. — Вот.

Хёккер поднял бровь:

— Вы недовольны этим соглашением?

— Да, недоволен, — честно признался Эмбри. — Если бы не ящеры, мы бы воевали друг с другом. Но они здесь, поэтому, что мне остается делать?

— Поверьте, лейтенант, я испытываю точно такие же чувства, — ответил немец. — Но у меня в Берлине была сестра и две племянницы. Поэтому я должен отложить на время воину с вами. Возможно, мы возобновим ее в более подходящий момент.

— Ковентри, — произнес Эмбри.

— По сравнению с Берлином, господа англичане, — вздохнул подполковник, — Ковентри кажется царапиной на коленке уличного шалуна.

Бэгнолл взял перо и написал свое имя на бланке.

— Каждому врагу — свое время, — сказал он. Остальные члены экипажа тоже подписали соглашение.

Отряд пришельцев маршировал по главной улице концлагеря. Как и всякий, кто их видел, Лю Хань низко поклонилась им. Никто не знал, что может случиться, если пленные вдруг не окажут маленьким чешуйчатым дьяволам внешних знаков уважения. Никто и не хотел узнать об этом, а уж меньше всех — Лю Хань.

Когда отряд удалился, к Лю Хань подошел какой-то мужчина и что-то произнес. Она покачала головой:

— Извините, но я не понимаю вашего диалекта.

Должно быть, и он не понял ее слов, ибо лишь улыбнулся, развел руками и пошел дальше.

Женщина вздохнула. Здесь почти никто не говорил на ее диалекте, за исключением нескольких односельчан Лю, взятых вместе с нею. Чешуйчатые дьяволы побросали в свои лагеря людей со всего Китая: они либо не знали о различиях между китайцами, либо не желали их знать. Для немногих образованных людей, умеющих читать и писать, отсутствие общего диалекта не имело значения. Они разговаривали друг с другом с помощью бумаги и кисти, поскольку пользовались одинаковыми иероглифами.

Невежество дьяволов было столь огромным, что они даже поместили в лагерь нескольких японцев. Сейчас их не осталось ни одного. Некоторые покончили жизнь самоубийством, как и положено истинным самураям, другие были убиты китайцами.

Через две улицы от той, которую дьяволы патрулировали наиболее регулярно, появился рынок. Люди прибывали в лагерь лишь с тем, что было у них в руках, но вскоре они начали этим торговать. И почему бы мужчине, у которого есть золотое кольцо, или женщине с сумочкой, полной монет, не воспользоваться этим рынком? За считанные дни на рынке появились цыплята и даже поросята — неплохая добавка к рису, который скупо выдавали дьяволы.

На земле сидел лысый мужчина с тонкими усами. Напротив него лежала перевернутая соломенная шляпа. Внутри уютно устроились три небольших яйца. Увидев, что Лю Хань глядит на них, мужчина кивнул и заговорил с ней. Когда он увидел, что она не понимает, то попробовал другой диалект, затем третий. Наконец он дошел до диалекта, понятного Лю.

— Что дашь за них?

— Простите, но у меня ничего нет, — сказала Лю Хань.

В ее родной деревне с этих слов обычно начинали торговаться, и за таким занятием могла пройти большая часть утра. Здесь же, подумала Лю, эти слова — чистая правда. Ее муж и сын погибли от рук японцев. Ее деревня, разрушенная сначала восточными варварами, а затем маленькими дьяволами, исчезла навсегда.

Продавец яиц наклонил голову и улыбнулся вежливой улыбкой торговца:

— У хорошенькой женщины всегда есть кое-что, что она может дать. Тебе нужны яйца. Возможно, за них ты позволишь мне поглядеть на твое тело, а?