Алексей Волков - Бомбовоз Его Высочества

Казавшаяся простой жизнь, может, и не стала сложнее, а вот безрадостней – наверняка. Чачу даже вообще не хотел никуда поступать, только душа не лежала к отцовскому делу. Бат не чувствовал в себе коммерческой жилки, заниматься же чем-то всю жизнь через силу, вертеться по скучному кругу совсем не хотелось. Днем юноша помогал отцу, вел переговоры, искал поставщиков, а ночами ему порою снилось небо, единственный полет и сгинувший на войне принц. Мечта поблекла, но никуда не делась, и через год Бат поступил на факультет, называвшийся ныне общетехническим. Пожалуй, лишь там еще преподносились какие-то знания по исчезнувшей разновидности техники. Вдруг обстоятельства переменятся и на смену упадку придет возрождение? Здесь даже о ракетах рассказывалось, благо в отличие от самолетов, некоторые разновидности еще производились в нуждах военных. Очень мало, фактически все соответствующие заводы были сметены с лица земли еще в начале войны, но собранного по Империи оборудования хватило на крохотное производство, и оно, с перерывами, бесконечными простоями, кое-как клепало порою небольшие партии смертоносного оружия. Правда, лишь тактического, но хоть что-то…

– Массаракш! Сильно? – Бат уже вскочил, машинально закрыл учебники и двинул на выход, на ходу привычно взъерошив густые непослушные волосы.

– Еще как! – уже в коридоре стал рассказывать Рин. – Его там что-то спросили на хонтийском, а Тик, это, машинально ответил на общеимперском. Тут как раз мимо компания оболтусов с нацотделения проходила. Те и взяли в оборот. Повалили, а потом ногами… Чуть не забили. Он еле до парка дополз, а там уже ребята на него наткнулись. Вот, принесли…

Комната Тика была плотно набита. Даже непонятно, как такое количество парней сумело уместиться в небольшом помещении? Впрочем, всем места не хватило, и кое-кто стоял в коридоре, курил в нарушение правил да возмущался случившимся.

Бат, коренастый, среднего роста, едва протиснулся в дверь, но дальше перед ним расступились.

Пострадавший сидел на кровати, скрюченный, с руками, прикрывающими лицо. В прорехи между пальцев виднелось нечто сине-красное. Рубашка порвана, измазана в грязи и крови, штаны немногим лучше. В том смысле, что хоть не лохмотья.

– Кто тебя? – спросил Чачу, хотя уже всё знал. Дружески дотронулся до плеча, но Тик вздрогнул, словно болело и здесь.

– Гады! Вшестером на одного! – едва тихо отозвался избитый.

Ему было неудобно за невольную слабость. Если бы результат драки был хоть чуточку иным!

– Хотя бы одного узнаешь?

– Толку… Полиция скажет, сам виноват. Они же покрывают своих.

– Обойдемся без полиции. Кто?

Кое-кто из парней одобрительно загудел. Потасовки с хонтийцами давно стали явлением заурядным. Правда, некоторые, наоборот, предпочли потихоньку выбраться наружу. Местные всегда могут призвать на помощь горожан, их молодежь, во всяком случае. Полиция на их стороне. А правители метрополии вместо твердого слова и наведения порядка предпочитают невнятно бубнить об исторических ошибках, об убыточности провинций, о тяжелом наследстве, перешедшем от прошлой власти…

Еще зимой казалось, все рассосется, поболтают, побуянят и перестанут. Но обе традиционные партии Хонти – Уния Справедливости и Лига, в последнее время добавившая к названию «Боевая», словно сорвались с цепи. С момента присоединения здесь традиционно сохранялась демократия, только она вдруг перестала быть лояльной. И Уния, и Лига старательно рисовались друг перед другом, предлагая все более радикальные идеи. Кажется, процесс становился неуправляемым и не зависящим от воли отдельных лиц. Сейчас почти всем студентам хотелось одного: поскорее закончить курс да разъехаться по домам. Если можно – без возвращения в Школу. Толку в том дипломе, когда можно прожить без него!

– Этот… Длинный Бори со своей бандой, – наконец выдохнул Тик.

– Значит, Бори. Что ж… Тем хуже для него. Кто со мной?

Согласились человек десять. Из самых отчаянных или просто уже успевших пострадать от той же шайки. Теперь выпал повод поквитаться, и какая разница, что ждет в дальнейшем? Хуже все равно уже некуда.

Разбираться, так всерьез. Словно ниоткуда у некоторых появились свинчатки, кто-то обматывал кулак ремнем с широкой пряжкой, кто-то вообще успел разжиться колом. Пока шли по коридору и спускались по лестнице, к компании присоединилось еще несколько парней, и в итоге во двор вывалили довольно большой ватагой. Впрочем, пока добрались до общежития национального отделения, их там уже заметили, и не меньшая толпа вывалила наружу.

И началось. Даже без обычной предварительной ругани…

– Вы признаете, что спровоцировали беспорядки? – Ману Герн сурово взирал на Чачу сквозь очки. Куда только девалась его обычная вежливая беспристрастность?

– Не признаю, – чуть улыбнулся Бат.

Улыбка делала его некрасивое лицо привлекательным.

– Упорствуете, – замдекана делано вздохнул. – А между тем у нас есть свидетельские показания, что это вы, исключительно из хулиганских побуждений, призвали всех желающих напасть на таких же студентов, виноватых лишь в том, что родились не в Метрополии, а в Хонти. Кстати, где мы с вами и находимся, если вам до сих пор неизвестно. Или побуждения были не хулиганскими, а провокационными?

– Может, вам заодно донесли, что перед тем группой из шести студентов национального отделения Школы был зверски избит Тик Гуул? Без всякого повода, лишь потому, что кому-то показался ответственным за давнее завоевание провинции? И мы лишь шли, чтобы разобраться, на каком основании некоторые учащиеся позволяют себе преступления, попадающие под соответствующие статьи?

– Думайте, прежде чем сказать, господин Чачу! Какое зверское избиение? Обычные случайные молодежные шалости. Гуул сам спровоцировал проходивших парней на скандал, попытался напасть на них, и им пришлось защищаться. Без всяких зверств, заметьте. Кстати, мы ставим вопрос об отчислении Гуула из Школы, как человека несдержанного, без причины нападающего на людей. Но не только Гуула. Еще и вас. Да, вас, господин Чачу, что бы вы ни считали по данному вопросу.

– А тех бандитов, следовательно, за похвальное поведение переведете через курс? – не сдержался Бат.

В начале учебы Герн казался ему гораздо симпатичнее. Доброжелательный, подчеркнуто вежливый, многознающий, этакий образец профессора старой школы. Он и сейчас не повышал голоса, говорил спокойно, даже, казалось, в увеличенных очками глазах иногда мелькало сожаление. Только отношение к господину Герну у Чачу давно стало иным. Конечно, неглупый, конечно, когда-то хороший специалист, но вот его позиция по многим вопросам…