Евгений Филенко - Отсвет мрака

Таран мягко падает на бок и, перекатившись, в упор садит из шок-гана в невидимого отсюда снайпера. В этот же момент все четверо “кайманов”, словно черти из бутылки, оказываются снаружи. Пока один из них лупит всем, что у него есть, по опешившему зарфу как по макиваре[17], остальные рассыпаются по крыше в поисках неучтенных наблюдателей. Водитель же, сделав свое дело, приникает к экрану пеленгатора, пытаясь перехватить возможный сигнал тревоги. И только я сижу дурак дураком.

“Кайманы” возвращаются к машине. Дышат ровно, морды спокойные, как будто и впрямь погулять выходили.

— Кругом тихо, — говорит водитель.

Таран быстро крестится и стучит костяшками пальцев по борту элкара.

— Малыш, готовься.

— Всегда готов, — бормочу я и вылезаю из кабины.

— Ради всех святых, не геройствуй, — почти умоляюще произносит Таран. — Если что с тобой стрясется, век себе не прошу.

Он достает из-под панциря фляжку.

— Глотни, браток. И — с Богом.

Во фляжке коньяк, и неплохой. Кажется, дагестанский.

Пито было нами этого коньяка в изобилии. Ведрами и тазиками. После дозы такого вот напитка — в скособоченной халупе, при свете полной луны, что висела над многократно пробитой снарядами крышей (хозяин угощал нас лежалым сыром и пыльной зеленью, а просил лишь об одном: чтоб не уходили до утра) — я и назвал Ульку Маргерса братом. А он — меня.

Мы клялись друг другу в этом кровавом братстве самыми страшными клятвами. Мы плакали друг у друга на плече: в ту пору нам уже было кого оплакивать в этой нелепой и безжалостной войне. И хозяин, пожилой небритый кавказец, национальность которого я так и не запомнил, с протокольной рожей базарного мафиозо, тоже плакал и клялся на своем и русском языках, что выдаст за каждого из нас по дочери, краше которых нет среди этих гор. Лишь бы мы не ушли до утра.

И мы не ушли. Нас было всего двое, но той ночью ни один вонючий боевик не вступил под нашу дырявую крышу.

…Улька продал меня позже. Месяца два спустя. А когда я, замотанный в бинты, что египетская мумия, возвращался знакомой дорогой в санитарном обозе, там не было ни халупы, ни всего селения, вообще ничего. Корка черного вспученного асфальта. И я остался холостяком. А про Ульку Маргерса не знаю…

Подхожу к лестнице. На верхних ступеньках лежит ничком зарф в обугленном комбинезоне. От него идет едкий дымок с запахом горелого волоса. Осторожно переступаю через покойника, едва успев нашарить пуговицу левой рукой — дурная примета перешагивать через трупы! — и начинаю спуск.

На чердаке темно и пахнет мышами. Прислушиваюсь. Потом, обнаглев, тихонько подаю голос:

— Эй, кто-нибудь!..

Молчание в ответ. Что ж, нашим легче.

В нескольких шагах вижу светящийся квадрат люка. Дыхание слегка сбивается. “Спокойно, Малыш…”

И вот я на самом верхнем этаже “Националя”. Интересно, какой же это по счету?.. Никогда не задумывался, хотя частенько летал мимо по служебным на­добностям. Я вообще здесь впервые в жизни.

Этаж погружен в потемки, лишь слабо мигает аварийное освещение. Кажется, что мои ботинки бухают на весь отель.

Впереди с шорохом открывается дверь. И я вижу зарфа.

— Что делать тут? — спрашивает он.

Я делаю идиотскую гримасу:

— Мне… э-э… сказали, что…

— Не ходить надо тут! — поразмыслив, говорит террорист. — Есть давать?

— Сейчас принесу, — обещаю я и поспешно прохожу мимо.

Интересно, насторожится ли он, если я обернусь? Оборачиваюсь. И вижу, что зарф направляется к чердачному люку.

Выдергиваю фонор-карту и шепчу:

— Таран, в вашу сторону скачет зарф!

— Понял, Малыш. Работай спокойно, мы его упа­куем.

Как и положено, открываю все двери, которые открываются. Номера пусты, в некоторых все перевернуто вверх дном. Кое-где замечаю брошенные впопыхах вещи. Ну и переполох же здесь был, наверное, часов шесть-семь тому назад!

Этаж кажется бесконечным. Чертова прорва закоулков и тупичков. В холле работает видеосет, транслируя волейбольный матч. На столике перед обширным диваном лежит дымящаяся сигара.

— У меня чисто, — говорю я.

Из люка беззвучно возникают “кайманы”. И снова разбегаются по этажу, снова суют носы во все дыры… Таран хлопает по плечу.

— Молоток, Малыш. Будь в тебе поменьше росту, взял бы к себе.

— Очень уж складно у нас все получается, — говорю я с сомнением. — Неужели они настолько тупы, что ставят по одному охраннику на этаж?

— Их не так много. По нашим оценкам — человек двадцать. И потом, кто тебе сказал, что они должны быть умными?

— Выходит, пока счет “четыре–ноль” в нашу пользу?

— Выходит, так. — Таран совершает какой-то замысловатый магический жест и тихонько хвалится: — Я привык делать зарфов всухую.

— Ну-ну…

И “кайманы”, расслабившиеся было после легкой удачи, снова превращаются в смертельно опасных хищников.

Спускаюсь по лестнице.

И первый, кого я вижу в коридоре, — Улька Маргерс.

— Итак? — спрашиваю я, поигрывая бипером.

Голая дурочка молчит. Только на шее, на грудях, даже на животе у нее вдруг проступают большие багровые пятна.

— Что это? — любопытствую я, держа бипер двумя пальчиками. И, зная, что сейчас она мучительно ищет лживый, но правдоподобный ответ, сам же и отвечаю: — Это бипер. Он пищит. Потому что тебя вызывают. Кто вызывает? Поясняю: такие же ктыри, как и ты сама.

Она медленно подтягивает колени к животу и неловко садится, чтобы хоть как-то спрятать от меня свои неброские прелести. Но упрямо продолжает молчать, а в огромных ее глазищах, густо-синих и своеобразно красивых, я читаю не столько стыд, сколько растерянность. Ктырица не ожидала, что ее так легко и элегантно расшифруют.

— Кого мадемуазель ищет в этом богоспасаемом уголке?

— Я бы хотела одеться, — наконец роняет она.

— Разумеется. Позже… Когда мы выясним суть вашего задания. Видите ли, я близкий друг кое-кого из попечителей Салона и принужден исполнить свой дружеский долг, разобравшись в ваших, верится, благородных намерениях. Для чего готов применить всю свою профессиональную подготовку бывшего кадрового разведчика. Без промедления и в полной мере.

Кажется, я достаточно с ней откровенен. И в то же время оставляю крохотную лазейку. В конце концов, кто утверждает, что она явилась пасти именно меня?

Вообще-то, ктырица не так безобразна, как виделось мне издали. В ней чувствуется внутренняя сила. И эти пышные волосы, нарочито изуродованные нелепой прической. И эти яркие глаза. И фигура.