Андрей Попов - Солнечное затмение

   Приближающихся шагов он так и не услышал, поэтому вздрогнул от внезапного голоса:

   -- Альвур!

   Она стояла у входа в шатер, укутанная в черную пелеринку. Ее совсем еще юное лицо с наивным доверчивым взглядом почти не изменилось, если не сказать, что стало еще прекраснее. Красные отблески огня румянили ее щеки и сверкали в глазах маленькими ехидными светлячками. Она больше не произнесла ни звука: лишь преданно глядела и чего-то ждала, словно сомневаясь, желанна ли она здесь?

   -- Фиасса... -- герцог от внезапного смущения не знал, куда ступить. -- Сожалею... эта наша встреча происходит при таких глупых обстоятельствах... Ты голодна?

   Принцесса приблизилась, положила руки на его грудь и ответила совсем не то, о чем он спрашивал:

   -- Поверь мне, Альвур, я всячески уговаривала отца отказаться от этой глупой войны... Ведь наши миражи так долго жили в добром соседстве!

   Герцог не выдержал и начал гладить ее плечи.

   -- Скажи, Фиасса, радость моя, что на него нашло?

   Он млел от ее прикосновений и спрашивал о судьбоносных вещах лишь для того, чтобы услышать ее голос. Она вдруг расплакалась.

   -- Альвур, это глупость... это такая глупость. Мне стыдно за своего отца. Он не злой, поверь мне, просто он...

   -- Конечно, он не злой... -- ласково прошептал Оранский прямо ей над ухом. Его пальцы принялись нежно мять ее грудь, он с замедленным помрачением ума наблюдал, как в ее глазах рвется наружу страсть. Голос у обоих дрожал, тела терлись друг о друга. -- Ну разумеется, он не злой...

   -- Альвур, я всеми силами пыталась тебя забыть, но я не могу... не могу...

   -- Ты лучше всех... -- слова герцога уже стали огнедышащими. -- Ты лучше...

   И тут он вовремя осекся. Чуть было не сказал: Жоанны. Герцог сам уже давно запутался в своем амурном трио. Мало того, что у него числились в любовницах ближайшие родственницы двух враждующих королей, он еще по-прежнему был нежен с Мари, своей законной спутницей жизни. Которую же из сих троих он любил больше, с удовольствием бы себе ответил. Если б знал...

   Фиасса расстегнула свою грудь, подставляя ее жарким поцелуям герцога. Она стонала только от одного касания его горячих влажных губ.

   -- Зачем... зачем ему понадобилась эта война?... -- Оранский сам уже едва соображал то, о чем ее спрашивал.

   Она лишь повторяла:

   -- Как все глупо... глупо все... -- ее пальцы вплелись в его волнистые волосы. -- Он проиграл... в кости...

   Оранского еще никогда так не обжигали слова любимого существа.

   -- Что?! -- его даже отшатнуло в сторону. -- Ашер захватили только потому, что твой отец проиграл какому-то идиоту в кости?! Я правильно понял?

   Фиасса продолжала лежать на шезлонге. По ее полуобнаженной груди ниспадали темные волны распущенных волос. Она не обиделась, и голос ее не претерпел никакого изменения, когда она начистоту выложила все что знала:

   -- Прости, Альвур. Лучше ты узнаешь это от меня, чем от кого-нибудь другого. Да, они выпили слишком много спиртного...

   -- С кем?

   -- С Кульвером, властелином Разрозненных Островов.

   -- Знаю такого недоумка. Продолжай! -- герцог с нескрываемым раздражением пнул тлеющие поленья костра. Тот ответил ему озлобленным треском и фонтаном искр.

   -- Они поклялись друг другу, что смогут захватить любой укрепленный город Франзарии, и что король Эдвур для них... Я не могу это произнести вслух.

   -- Дальше, дальше!

   -- Потом они начали наперебой спорить, кто из них пойдет войною на Франзарию, клялись в присутствии всей знати обоих миражей, что будут последними ничтожествами, снимут и отдадут другому свои королевские регалии, если не сдержат своего слова. Потом Кульвер предложил: "брат мой Эдуант, мы с тобой оба отважные воины, и оба можем сделать с королем Эдвуром все что захотим. Так пусть же наш спор решит случай -- кому из нас выпадет честь этой славной войны". -- Фиасса печально вздохнула. -- Короче, они кинули жребий, и мой отец проиграл.

   Герцог Оранский продолжал шевелить ногой дотлевающий костер. Сонное, умирающее пламя огрызалось, царапая красными когтями его сапоги. Вновь страшно захотелось курить. Он сделал несколько жадных затяжек, стрельнул окурком в купол шатра, потом устало посмотрел на Фиассу.

   -- В Ашере находится моя дочь Дианелла. И если с ней что-нибудь случится, твой отец навсегда останется моим злейшим врагом...

   Он присел рядом с ней, взял ее руку и долго смотрел, как слезы смывают с ее лица нежные оттенки искусственных румян.

   Дьессар жадно ловил языком капли влаги, что спадали с грязного потолка темницы. На его теле уже не оставалось ни одного здорового места. Ноги, закованные в железные обручи, ныли при всякой попытке ими пошевелить. На спине плеть оставила свои росписи, кожа покрылась синяками и ожогами. Инквизитор Жоэрс постоянно разнообразил пытки, ехидно говоря при этом: "Дьессар, нам ведь с тобой скучно постоянно репетировать одну и ту же пытку. Дай-ка я тебе покажу что-нибудь новенькое.". И при этом еще хихикал, скалив свои корявые полусгнившие зубы.

   Дьессар уже долгое время не мог по-настоящему уснуть. Холодный бетонный пол с нарочито разбросанными на нем острыми камешками сам по себе являлся не ограниченной во времени пыткой. Если он изредка и погружался, то не в сон, а в бред, в коем синкретизм ноющей боли и удушливой дремоты был таким же кошмаром, как и все наяву. Сейчас он сидел в объятии абсолютной тьмы -- той самой, которую мракобесы называют "предвечной" и "благословенной". Он знал, что рядом с ним находится брат Каир и сестра Альнида. Главный инквизитор не обманывал, трое из них действительно отреклись от лученосной веры и на глазах у Дьессара целовали Священный Манускрипт. Они, по своей слабости, не стерпели экзекуций Жоэрса, хотя пытали их намного меньше, чем пастора... Да, он называл себя только так: пастор лученосной веры. Эту гордую реплику, словно плевок в лицо, он уже несколько раз кидал Жоэрсу, Нельтону и даже самому королю Эдвуру.

   -- Каир... Альнида... как вы там? -- Дьессар очень редко говорил, так как это отнимало его последние силы.