Дарья Иволгина - Проклятая книга
Несколько раз отряду удавалось перехватить дичины, но времени на охоту не было. Питались, чем Бог пошлет: иногда на постоялых дворах, где Севастьян, как мог, возмещал хозяевам убытки от постоя четырех десятков прожорливых солдат, иногда — в деревнях, где не смели отказать воинству государя Иоанна. Случалось и голодать по нескольку дней. А когда дорога пошла густым необитаемым лесом, сделалось совсем скучно.
Этот хутор был первым на пути.
Солдаты точно с цепи сорвались. Крича, свистя, размахивая пиками и голыми руками, они побежали навстречу крыше. Севастьян, пришпорив коня, двинулся следом. Иона заметил, что его крестный коротко, зло улыбнулся и зарядил пищаль.
Иона погнал коня следом за Глебовым. Конечно, воин из Ионы не ахти какой, однако он желал находиться рядом с Севастьяном, когда разразится гроза.
Они только подъезжали к забору, а со двора уже Доносилось паническое кудахтанье кур и пронзительный визг свиньи. Останавливать мародеров не было большого смысла: во-первых, все действительно были страшно голодны (а командовать отрядом из голодных головорезов практически невозможно), а во-вторых… война. Хуторок, стоящий на пути у армии, в любом случае обречен. И лучше, если грабителями будет командовать человек, не утративший совести. По крайней мере, хозяева сохранят жизнь и часть имущества и успеют уйти в лес.
Севастьян медленно двинулся вдоль забора. То, что происходило на дворе, мало его занимало. Большая часть его солдат деловито добывала пропитание. Юшка находился где-то в другом месте.
Севастьян обошел хозяйский дом, миновал подсобные постройки, большой сарай, и вышел на огороды.
Первое, что он увидел, был зарубленный мужчина — судя по одежде, работник. Он лежал в луже крови, собравшейся в бороздке между грядками, и хватался мертвыми пальцами за кучерявую ботву моркови.
Лошадь пугливо всхрапнула, мотнула головой, но Севастьян направил ее вдоль борозды — вперед, туда, где видел копошение нескольких человеческих фигур. Перешагнув через тело убитого, лошадь повиновалась.
Иона, также верхом, готовый в любую минуту повернуть коня и скакать прочь, следовал за барином. Его смущало безмолвие. Там, впереди, что-то происходило, но ни звука не доносилось. Все действующие лица молчали.
Приблизившись к гряде, Севастьян остановился и несколько мгновений смотрел сверху вниз на то, что творилось на земле. Он чувствовал, как к горлу поднимается тошнота.
Несколько солдат подпрыгивали в нетерпении, утопая ногами в разрыхленной земле грядок, а в борозде лежала молодая женщина с задранной юбкой. Юшка без улыбки, не спеша, раздергивал тесемку на своих штанах. Он был первым в этой череде насильников, повизгивающих, точно кобели на собачьей свадьбе. Лица женщины не было видно — оно было скрыто юбкой. Ее живот и бедра покрылись потом. Она молчала.
Севастьян подумал было, что она мертва — такое тоже могло случиться, но нет: она вдруг дернула ногами и тихо застонала.
Юшка брякнулся на колени, готовясь повалиться на женщину всем своим тяжелым телом. В тот же миг грянул выстрел. Севастьян, почти не поднимая пищали, поразил его в грудь. По-прежнему молча Юшка завалился набок и затих, глядя в небо хмурыми широко раскрытыми серыми глазами. Его грудь дымилась, кровь выбежала двумя толчками и затихла.
Прочие опомнились лишь миг спустя и похватались за оружие. Севастьян пошевелил пищалью.
— Еще? — спросил он.
Они отступили назад, глядя на него с ненавистью.
— Баб трогать не будем, — приказал Севастьян Глебов. — Узнаю — повешу!
— Сдохнешь раньше! — злобно выкрикнул один из солдат. Его глаза лихорадочно блестели. Он поглядывал то на Глебова, то на женщину, и сам не замечал, как из угла его рта тянется нитка слюны.
Севастьян чуть отклонил голову в сторону, и кинжал, пущенный предательской рукой, пролетел мимо. Он упал далеко на гряду и там, блеснув на солнце, исчез в густой ботве.
В то же мгновение грянул второй выстрел. Севастьян резко обернулся, и увидел, как Иона опускает пищаль.
На грядах остались два трупа и женщина. Она села, одернула юбку и закрыла лицо руками. Севастьян так и не увидел, хороша ли она собой. Когда он в сопровождении двух последних солдат и своего оруженосца уходил с огородов, женщина все сидела и раскачивалась из стороны в сторону.
О случившемся в отряде не говорили. Никто не задал ни единого вопроса — во всяком случае, Севастьян никаких вопрос не слышал. Выстрелы прозвучали достаточно отчетливо, чтобы возникли какие-то недоумения.
Куры, конечно, погибли, но дом и двор остались целы. С хуторянами никто не разговаривал. Севастьян не сделал ни малейшей попытки заплатить им за ущерб или хотя бы их утешить. Сами разберутся.
Отряд ушел оттуда под вечер. На телегах, кроме бочек с порохом, везли теперь мясо и хлеб. Настроение у всех резко поднялось. Многие испытывали странную благодарность к Глебову за то, что он позволил грабить и не поднял шума из-за убиения двух упитанных свиней. Что до Юшки и второго, оставшихся лежать за хутором в морковных грядах, — что ж… в конце концов, никому он не приходился ни сватом ни братом, этот Юшка, а человек он был, что ни говори, тяжелый и неприятный. И к тому же очень любил командовать.
* * *«Святая Анна», корабль Флора, вышел из гавани и скоро Новгород с его церквями, белокаменным кремлем и богатыми купеческими домами остался позади. «Святая Анна» везла в Лондон, одному давнему другу и партнеру Флора по торговым операциям, большую партию товара, преимущественно мехов. Только несколько человек на борту знали об истинной цели экспедиции: сам Флор, Сергей Харузин и пассажир, странный молчаливый человек, похожий на латинского священника.
Он предпочитал не показываться лишний раз на палубе и почти все время проводил в каюте — за чтением или разговорами. О чем были беседы Тенебрикуса с Флором и Харузиным — никто не знал. Да и Допытываться, честно сказать, желания не возникало. Тенебрикус пугал даже самых отважных из русских моряков. Если бы угроза или страх могли иметь человеческое лицо, они напоминали бы посланца Ордена Святой Марии Белого Меча — так, должно быть, полагали все, кто находился на борту «Святой Анны». Тенебрикус почти не ел. Во всяком случае, он был очень скромен и умерен — как в пище и питье, так и в любых других требованиях.
Флор, надо признать, не слишком охотно общался со своим пассажиром. При всем бесстрашии Флора, при том, что Флор и сам мог считаться человеком жутковатым — одно только его происхождение от разбойника Опары Кубаря вкупе с братом-близнецом чего стоило! — все же Флор Олсуфьич, женатый мужчина, отец, судовладелец не слишком жаловал странного, зловещего типа — Тенебрикуса.