Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Как будто поляна и всё на ней замерло на мгновение, оценивая гостей, прежде чем сделать следующий шаг – шаг, который могли сделать только незримые хозяева этого родового гнезда лесных ведунов. Они переглянулись, не решаясь ступить на ухоженную траву без приглашения, заворожённые золотым светом заката, льющимся на поляну, и тихим, живым чудом места, где магия была не показной, а самой тканью бытия. Их путь завершился этим мгновением замершей красоты, голодом, надеждой на ужин и ощущением, что за резным наличником вот‑вот мелькнёт чьё‑то лицо.
Дом Двенадцати Лун и Зов к Столу
Тишина поляны, наполненная незримым присутствием, детским смехом и ароматом хлеба, висела плотным, тёплым покрывалом. Усталость глодала кости, а вид накрытого стола в светящемся окне сводил с ума от голода. Макс, чьё терпение лопнуло первым, сделал шаг вперёд на ухоженную траву. Его голос, привыкший командовать на школьном стадионе, прозвучал громко, но старательно вежливо, нарушая чары места:
– Тук‑тук‑тук! Есть кто дома? Мир дому сему! – крикнул он, оглядывая резные наличники и зелёную крышу. – Путники мы, к старцу Лесогору путь держим! Заблудились, проголодались! Можно ли попросить…
Его слова повисли в воздухе. И вдруг… пространство заиграло. Тени под яблоней, напоминающие медведя, вздыбились и потекли к ним, как чёрная река, но растаяли в метре от ног. Стружки у верстака взметнулись вихрем, сложившись на мгновение в фигуру бородатого мужика с молотком, и рассыпались. Занавеска в светящемся окне терема колыхнулась, будто отдёрнутая невидимой рукой.
И из‑за угла терема, словно сорвавшись с невидимой качели, вылетела она – девочка лет пяти. Солнечные волосы, заплетённые в две тугие, пушистые косички, увенчанные простыми полевыми цветами. Большие‑большие голубые глаза, как два осколка летнего неба, полные безудержного любопытства и доброты. Личико – кукольное, славянское: круглое, с ямочками на щеках, пухлыми губками и светлыми бровками. Одета в простую, но чистую льняную рубашонку до колен, подпоясанную тоненьким плетёным пояском с бубенчиком, и штанишки из той же ткани. На ногах – лыковые лапотки. Она смеялась, и смех её был как звон хрустальных колокольчиков.
– Го‑о‑ости! Мама, тятя, гости пришли! – закричала она на весь лес, подбегая к ним и бесстрашно хватая Лизу за руку. Её ладошка была тёплой и немного липкой, видимо, от ягод. – Я Лучинка! А это…
Тут из‑за того же угла, стараясь выглядеть степенно, но не скрывая интереса, вышел мальчик лет шести. Тот же цвет волос – пшеничный, те же бездонные голубые глаза. Волосы аккуратно подстрижены «под горшок». Одет в рубаху навыпуск и портки из крапивного небелёного полотна. На шее – деревянная свистулька в виде птички. Он внимательно оглядел троицу, особенно задержав взгляд на когте Макса и перстне Лизы. Его лицо было серьёзным не по годам.
– …а это братец мой, Колоброд, – закончила за него Лучинка. – Он знает, где все барсучьи норы!
– Колоброд, – поправил мальчик с достоинством, подходя ближе. Он кивнул гостям, стараясь копировать взрослый поклон. – Здравия будь, путники. Вы… с чужой стороны? Дух у вас… звонкий, как новый колокольчик.
Лучинка, не отпуская руки Лизы, потянула её к терему:
– Идёмте! Идёмте! Мама щи варит, тятя хлеб вынул! А там ещё…
И тут словно прорвало невидимую плотину. Из‑за терема, из сада, из‑за хлева – отовсюду появились дети. Мальчики и девочки. Двенадцать пар голубых глаз и светлых голов. Почти погодки, но разница видна. Старшая девочка, лет шестнадцати, высокая и стройная, как молодая берёзка, с длинной, толстой косой, перехваченной вышитой лентой. Её глаза были мудрыми и спокойными.
Парень лет восемнадцати, крепкий, с открытым лицом и умным взглядом – явно старший сын. Он нёс на руках самого младшего, пухлого карапуза лет полутора, с такими же ясными голубыми глазками, сосущего кулачок. Были тут и шаловливые близнецы лет восьми, и задумчивая девчушка лет десяти с книгой в руках, и ещё трое – лет двенадцати, четырнадцати, пятнадцати.
Все – светловолосые, голубоглазые, со славянскими чертами: прямыми носами, высокими скулами, твёрдыми подбородками у мальчиков и мягкими овалами у девочек. Одежда – прочная, чистая, домотканая: у девочек – с вышивкой на подоле и рукавах, у мальчиков – практичные рубахи и портки. Никакой пестроты, только натуральные цвета: белёный лён, охра, тёмно‑синий, зелёный. На всех – обереги: деревянные бусины, вышитые знаки на одежде, маленькие мешочки‑ладанки.
Они не толпились, а встали полукругом, смотря на гостей с открытым, дружелюбным любопытством, без тени страха. Старшая дочь улыбнулась Лизе. Старший сын внимательно изучал Артёма, будто чувствуя исходящую от него силу знания. Младшие перешёптывались, указывая на Коготь Перуна в руке Макса.
И тогда из широко распахнутой двери терема вышли Они.
Мужчина. Высокий, широкоплечий, но не грузный. Сила в нём чувствовалась не буграми мышц, а уверенностью корня векового дуба. Лет сорока. Волосы – густые, светлые, длиной до пояса, удерживались очельем из конопляной нити. Борода – не длинная, аккуратная, того же светлого оттенка. Лицо – скульптурное, славянское: высокий лоб, прямой нос, твёрдый подбородок. Глаза – голубые, как у всех, но глубокие, как лесные озёра, полные спокойной мудрости и силы.
Одет в добротную крапивную рубаху красного цвета с тонкой вышивкой серебряной нитью по вороту и манжетам (знаки Перуна и Велеса), поверх – коричневый кафтан из мягкой кожи, подпоясанный широким кожаным поясом с медной пряжкой в виде солнца. На груди – массивная деревянная гривна с резным знаком Рода. Он нёс большой глиняный кувшин.
Женщина. Статная, пышущая здоровьем и теплом домашнего очага. Лет тридцати пяти. Волосы – светлые, как спелая рожь, заплетённые в сложную косу, обвитую вокруг головы и украшенную вплетёнными колосьями и лентами. Лицо – прекрасное, доброе, с лучистыми морщинками у глаз от смеха. Глаза – те же голубые бездны, но в них светилась безмерная доброта, терпение и какая‑то всепонимающая любовь.
Одета в длинный, цвета спелой сливы, льняной сарафан, расшитый по подолу и лифу затейливыми узорами‑оберегами (Лада, берегини, древо жизни). Поверх – белая рубаха с широкими, также вышитыми рукавами. На шее – нитки янтарных бус и деревянных бусин. Она вытирала руки о холщовый фартук.
Они остановились на крыльце. Мужчина поставил кувшин. Его взгляд обвёл гостей – оценивающе, но без осуждения. Он увидел усталость, голод, силу артефактов и смущение. Женщина первая улыбнулась