Александр Рыжков - Красавица Миррил, чудовище Миррил
Оно было отвратительным. Эта дрянь. Эта бесформенная субстанция чёрной слизи. Оно вздувалось, дрожало, изменяло форму. У него не было ни рта, ни глаз. Страшная чёрная масса, лоснящаяся на свету лампы. Размерами с двух быков, не меньше.
Дирок пустился было бежать, но конечности твари с невероятной скоростью и эластичностью вытянулись и, словно язык хамелеона, поймавшего богомола, потянули беглеца к бугристому телу. Конечности обвивали его вдоль горла, торса, рук и ног. Они вжали Дирока спиной в мерзкую склизкую ткань. Настолько сильно, что наёмник не мог пошевелиться. Невероятных усилий ему требовалось, чтобы дышать.
Говорят, что перед смертью люди видят свою жизнь. Ту, которой они не гордятся. И ту, которой позавидует любой добродетель. Их жизнь словно разделяется на две половины: хороших и плохих дел. Так, говорят жрецы, проще богам. Святая Ненависть питается злыми поступками. Святые Уродцы – добрыми. И тот, чья трапеза оказалась сытней, забирает душу в своё божественное царство.
Так вот, Дирок не видел ничего подобного. Единственное воспоминание, которое бурило его мозг: подпитый отец с бритвой в руках…
О да, его отец… Мать свою Дирок совсем не помнил. Она ушла из дома, когда ему было три года. «Дрянная макропещатня, всё не сдвинет своих фарлиных ног!» – ругался отец, когда слышал хоть скользкое упоминание о бывшей жене.
В их доме время от времени появлялись женщины. От них пахло дешёвыми духами и спиртным. Обычно они вели себя шумно, много смеялись, громко разговаривали, совсем не стесняясь насупленного малыша Дирока. Порой какая-нибудь очередная женщина подмигивали ему и спрашивали у отца, не нужно ли и сыночка обслужить? Отец отрицательно мотал головой и вёл женщину к себе в комнату. Дирок знал, что они там фарлятся, но вот смысл загадочного «обслужить» он долгое время не мог разгадать. Несколько раз он видел, как отец даёт женщинам деньги.
С возрастом он узнал, что за женщины посещают их дом. Но, как удивительно, испытал при этом ровным счётом ничего. Не было ни разочарования в отце, ни злости, ни слёз надтреснутой души. Было НИЧЕГО – защитный механизм, с тех пор ставший прекрасным протезом его эмоций.
Это случилось, когда Дироку было шестнадцать. Днями напролёт он шлялся по улицам их крохотного городка с компанией таких же разгильдяев. Нельзя сказать, что то была плохая компания. Да, старики и старухи всей округи их ненавидели. Да, порой было за что ненавидеть. Они громко ругались матом, курили, выпивали, а самое страшное – по ночам затевали концерты. Дирок любил петь. У него даже была детская кристально чистая мечта, никуда не девшаяся и на подходе к совершеннолетию – стать певцом. Примечательно, что у него действительно получалось петь. Слегка хрипловатый баритон звучал сильно и непринуждённо, словно лился не изо рта, а из сердца. Чистого, страстного и непорочного.
Что тут сказать, вся взрослая округа, в особенности старики, ненавидели Дирока за этот баритон. Вернее, за его звучание поздней ночью. Плотно закрытые окна и затычки в ушах – спасали мало. Не было и дня, когда бы отец «певуна» не выслушал причитания в адрес «горластого сына». То, сколько причитаний выслушивал впоследствии сам Дирок – и так понятно.
Несмотря на советы «бросить это вредное дело», «это не твоё» «дружище, у тебя ничего не получается и никогда не получится» – парень всё упорней практиковал пение. Друзья его в этом поддерживали, поскольку глубоко в душе были такими же мечтателями и романтиками. Некоторые подыгрывали ему на лютнях, гитарах и флейтах. Остальные же – просто наслаждались хорошим пением и дружеской компанией.
Всё бы ничего, да как-то у них во время очередного вечернего представления кончились сигаротты. Денег почему-то ни у кого не оказалось (что было нормой). А без сигаротт, как известно, вечер – не вечер. Ночь – не ночь. Пение – не пение!
Ведомый приступом юношеского патриотизма, Дирок пообещал исправить ситуацию. Он зашёл в ближайшую лавку и, подгадав момент, когда продавец – старый седошерстый брин – не смотрел, стянул с прилавка самую дешёвую пачку. Увы, старый пердун специально отвернулся, подглядывая за прилавком в отражение серебряной тарелки на стеллаже. Дирок не успел опомниться, как брин уже держал его за правое ухо и тянул к выходу.
«Сейчас ты у меня получишь, дрянной негодник, сейчас ты за всё получишь!» – бился в старческом экстазе брин, запирая входную дверь в лавку.
Конечно же, пачка дешёвых сигаротт не так волновала продавца. Его волновала близость возмездия над паршивцем, не дававшим ему спать своим «мерзким, никому не нужным пением». Дирок же, в свою очередь, не стал выворачиваться и молить о прощении. Гордость ему не позволила. Раз пойман на горячем, так уж нести заслуженное наказание.
Друзья, разумеется, увидев, что товарищ попался, дали драла. Больше Дирок с ними никогда не разговаривал и не стремился к этому.
Старикан жил в соседнем доме и прекрасно знал, где живёт Дирок. Как следует крутя парню ухо, он добрался с ним до дверей дома Дирока.
Отец как раз брился… Как выяснилось позже, в тот вечер он случайно увиделся с бывшей женой. Всего пяти минут общения ему хватило, чтобы настроение испортилось на год вперёд. А тут ещё и сына-оболтуса привели за ухо. И не за какую-то шалость, а за КРАЖУ!!!
Правая щека отца была ещё в пене для бритья. Левая уже побрита. Старикан всё тараторил, какая нынче молодёжь пошла, как теперича тяжело жить, и как всё катится в пропасть к Святой Ненависти, гори оно всё вечным пламенем… А потом острая боль. Такая острая, как бритва… Бритая щека отца покрылась каплями крови. Дирок с ужасом понял, что это его кровь…
Старикан выпучил глаза на окровавленную бритву, потом перевёл туповатый взгляд на обрубок уха, у себя в руке. А потом заорал, что резанный, и побежал прочь. Ухо, пожалуй, можно было бы пришить на место, если бы этот старый пень не забрал его с собой. По дороге он его выкинул, а куда – мешал вспомнить маразм.
И опять НИЧЕГО. Опять защитная реакция. Защитный кокон, вместо настоящих эмоций. Раньше Дирок позволял им выплёскиваться во время пения. Сейчас же… Он просто закрыл дверь и ушёл в больницу. Ошарашенный отец остался на месте. Слишком долго до него доходил ужас содеянного.
В больнице рану Дирока обработали, наложили швы, дали выпить обезболивающего и порекомендовали остаться в палате хотя бы до утра. Дирок не стал отказываться. Глаза он продрал ближе к обеду. Он почему-то надеялся увидеть своего отца, виновато глядящего на него. Но вместо него увидел морщинистое лицо ифра с перебинтованной головой. Не долго думая, Дирок поднялся с койки и поплёлся домой.