Никита Аверин - Крым-2. Остров Головорезов

Хвостатый повелитель приказал отойти в сторону и сесть в тени. Стая желала отобедать.

Бандеролька немного пришла в себя, но решила приказам пока не сопротивляться. Целых тридцать секунд, пересекая двор и уса­живаясь рядом с Телеграфом и Стасом, она думала, что хвостатые претендуют на варево из котелка.

Все оказалось куда проще и куда страшнее.

Второй приказ — отложить оружие в сторону — выполнять со­вершенно не хотелось. Бандеролька заметила, что Телеграф по­слушался с небольшой заминкой и обрадовалась: бывалый листоноша тоже оставался в относительно здравом уме. Перестрелять мутантов он пока не мог, но контроль над своим разумом сумел оставить.

Мутанты ссыпались с крыши во двор. Их было несколько де­сятков. Мельтешение гребнистых спин, облезлых боков, слепых морд. Шипение и хриплое мяуканье.

Вожак приказал всем заткнуться.

И медленно приблизился к пленникам. Людей в черном, види­мо, к общению с телепатами не подготовились — они валялись ли­цами вниз и беспокойства не проявляли.

Вожак заорал и, растопырив лапы, выставив когти, кинулся на Настасью. Женщина дернулась, из сонной артерии на листья брыз­нула кровь. Жертва умирала молча, а вожак, урча, трапезничал. Потом позволил остальным присоединиться. Бандеролька не вы­держала — отвернулась.

Мутантов стало гораздо больше, такое ощущение, что они сте­кались на пир из всех окрестных домов. Интересно, все коты об­ладают даром внушения или только вожак? Его интеллекта хвати­ло на то, чтобы сначала сожрать безоружных и обездвиженных, а остальных оставить на потом. Но понять, что Телеграф и Банде­ролька сопротивляются приказам, кот не сумел.

К счастью.

Бандеролька покосилась в сторону пленников — кажется, они все уже были мертвы. Тел не видно под сплошным ковром котов. Вот ведь мерзость какая! Листонош воспитывали в терпимости к внешнему облику. Самый уродливый, не похожий на человека, му­тант может оказаться разумным и гуманным существом.

Котов Бандеролька готова была поубивать.

Но как?

Шанса поделиться соображениями с Телеграфом и выслушать его план не было. Коты сейчас отобедают, но ближе к ночи снова проголодаются — и закусят листоношами. А значит, будут стеречь и внимание не ослабят.

Оставался мизерный шанс, что телепатией все-таки владел только вожак. По крайней мере, все приказы исходили только от него. Значит — убить вожака. А что потом? А потом — по обстоя­тельствам.

То ли Бандеролька заразилась телепатией от кота, то ли у гениев мысли сходятся, но додумать она не успела — Телеграф дернул из внутрипоясной кобуры пистолет и выстрелил прямо в вожака — его облезлая, белая, в розовых проплешинах, морда, заляпан­ная кровью, как раз показалась над мельтешением спин. Кот успел отреагировать, и пуля разорвала ему ухо. Бандеролька ощутила панический приказ: убей этого негодного человека. К счастью, она достаточно пришла в себя, чтобы вместо этого прыгнуть на полу­чившего аналогичное указание и не контролирующего ситуацию Стаса. Хук у Бандерольки был хороший, особенно с левой — по крайней мере, еще никто не жаловался. Стас тоже не стал жало­ваться — обмяк и упал на траву.

А Телеграф снова выстрелил. Бандеролька обернулась — стая кинулась врассыпную, коты карабкались по стенам, стремясь в убежище. Вожак издыхал на изувеченном трупе Настасьи. Никто из пленных не шевелился.

Телеграф, глубоко и часто дыша, поднялся и приблизился к му­танту. Бандеролька, оставив Стаса отдыхать, последовала за стар­шим товарищем.

Все-таки единственным телепатом на стаю был вожак — повез­ло. Сейчас он умирал, пуля разворотила грудную клетку. Мутант дышал часто, поверхностно, с хрипами, лапы его непроизвольно дергались, но в своем разуме Бандеролька все равно чувствовала присутствие кота.

Он был уже не вполне в этом мире. Кот оказался стар, нереаль­но стар для животного — он помнил времена до Катастрофы, когда был пушистым любимцем семьи, малышом по кличке Маркиз. Сейчас шерсть у него не белая, седая. Он помнил людей, прино­сивших еду по первому требованию, помнил ласковые руки, мяг­кую теплую постель. Помнил ужас первых дней Катастрофы, ког­да хозяева умерли, а другой пищи не было... Он выжил и осознал: двуногие предали, двуногие бросили. Теперь на них можно охо­титься.

Он собрал кошек себе в прайд, кошки принесли котят. Их разум так и не пробудился, подчинять коз, редких собак и людей по- прежнему мог только Маркиз.

Вожак умирал, как и жил, в одиночестве.

— Вот ведь тварь, — проронил Телеграф.

— А мне его даже жалко.

Бандеролька, не обращая внимания на то, что пачкает брюки человечьей и кошачьей кровью, опустилась рядом с вожаком на колени и положила руку ему на голову. Почесала за ухом. Кот по­пытался огрызнуться, но странно затих.

В умирающем сознании родилась сладкая греза: любимая хо­зяйка вернулась, любимая хозяйка рядом, и теперь все у Маркиза будет хорошо.

— Ты пойдешь в славное место, — то ли вслух сказала, то ли по­думала, Бандеролька. — Где вдосталь еды, где тебя любят, где люди всегда будут рядом. Спи, Маркиз. Спи, маленький.

Мутант дернулся и затих.

— Из-за этого «маленького Маркиза», между прочим, гибли люди, — пробурчал Телеграф. — В частности — полезные плен­ники.

— Мы его все равно убили. Почему бы не отдать ему долг? Люди ведь в ответе за тех, кого приручили.

— Кстати, — Телеграф покосился на дом. — О прирученных. Не можем же мы оставить в славной Феодосии гнездо кошек- каннибалов. Они теперь без руководства. Эта тварь дохлая хоть умная была. Он же тут засады устраивал, особо не светился. А без вожака стая пойдет в разнос.

— И что ты предлагаешь?

— Да сожжем их всех нафиг!

— Кого? — Стас подошел сзади. — И вообще, что тут про­изошло?

— А ты не помнишь? — удивилась Бандеролька.

Доктор внимательно посмотрел на обглоданные трупы.

— И не хочу знать, — твердо ответил он. — Такое чувство, что тут чайки порезвились. Чайки — редкостные твари. Зазеваешься — глаза выклюют или пальцы отхватят. Почему-то им пальцы нра­вятся...

— Это — кошки, — просветил Телеграф.

—  Никогда кошек не любил. И что, они в доме укрылись?

—  Ну да, — согласился Телеграф. — И я предлагаю устроить им групповой погребальный костер. Только трубу завалить, чтобы не выскочили.

Бандеролька все еще переживала смерть пленных и — гораздо больше — смерть вожака. Может быть, с ним удалось бы наладить контакт? Перевоспитать, объяснить, что люди — не корень всех бед? Одним разумом в мире, и так небогатом на интеллект, стало меньше. Печально. Поэтому она отмалчивалась и в обсуждении грядущего аутодафе участия не принимала.