Станислав Шуляк - Непорочные в ликовании

— Итак, — Ш. говорил, — готов ли ты составить мое счастие своей откровенностью?

Ф. смерил того лишь изысканным взглядом.

— По-твоему, я способен удовлетворить какие-либо из твоих ожиданий? — Ф. говорил.

— Но ты ведь, надеюсь, не захочешь разбить мое сверхъестественное сердце? — возразил Ш.

— В сущности, я всего лишь удостоверился в том, о чем и раньше догадывался, — Ф. говорил.

— Так посвяти ж меня скорей в свои парижские тайны, — с видимым нетерпением просил его Ш…

— Тебе нужен Ротанов, не так ли?..

— Нам нужен, — поспешно уточнил Ш.

— Самый простой путь — твой друг Феликс. Но отыскать его в этом городе все равно, что отыскать иголку в океане дерьма.

Ш. ухмыльнулся.

— Одно из двух, — говорил, — или ты окончательно и бесповоротно свихнулся от своего застарелого пессимизма, или ты все-таки изрядно недооцениваешь мои прославленные дедукции.

Ф. лишь вытянулся и безразлично откинул голову на жестком автомобильном сидении. Все равно тот не удержится и проговорится сам, решил он, решил Ф. и прав оказался.

— Разве ты не слышал, — Ш. говорил, мотор заводя, — что Феликс работает в школе? Причем, я даже знаю, в какой.

— Феликс? — Ф. говорил.

— О, здесь с его стороны целая философия, так чтоб было понятно, — с натужным изяществом прищелкнувши пальцами, Ш. говорил.

— А ты без философии, — возразил приятель его, знавший по опыту недавнему сомнительность сего неблагодарного дела.

— Если без философии, так он ведет историю — мать истины в старших классах.

— Так бы сразу и сказал.

— А я и говорю.

— Говоришь, но не сразу.

— Не сразу, но говорю.

— И далеко его школа?

— Сей секунд, — говорил Ш., немного прибавив газа. — Ты даже не успеешь подставить левую щеку, схлопотав по правой. — Говорил Ш. в своем эффективном умственном миноре.

Ф. решил отныне дышать всегда ровно и непринужденно, даже если бы на то ему было отпущено лишь несколько мгновений, он теперь только плотнее закрыл глаза и вполне отдался новой своей медитации неблагодарности. Для Ш. не осталась незамеченной сосредоточенность приятеля его, и он решил откликнуться на ту лишь своей мимолетной досадой.

— Ты не хочешь рассказать мне какую-нибудь новую беспредельную притчу, Ф.? — Ш. говорил.

— Пошел ты! — сквозь зубы спокойно ответствовал Ф.

Ш. машинально взглянул на часы, но времени не заметил и не запомнил, он сам не знал, для чего взглянул, но, и не зная того, не собирался о том и задумываться. Быть может, он бы еще усмехнулся от нарочитой нелюбезности Ф., но все ж таки удержался от бесцельной гримасы. Ни поодаль, ни поблизости, сознавал Ш., не существовало теперь зрителей иных его надмирной мимики и метафизических жестов.

Внезапно наперерез его лимузину, вопреки всем правилам, из улицы пересекающей выскочили фургон комиссариата и автомобиль с мигалкой; Ш. затормозил поспешно, чтоб не столкнуться, и испытал мгновенный холод в паху.

— Вот смотри, — процедил он Ф., изображавшему дремоту, впрочем, и верившему в свою дремоту, — там друзья твои поехали.

Ф. только глазами моргнул — раскрыл и закрыл, и краткосрочная неуместная аберрация на лице его отразилась.

— Это твои друзья, — отвечал он.

Ш. остановился совсем, и вот сидит — наблюдает, как фургон и автомобиль с мигалкою исчезают в конце улицы. После, от греха подальше, развернулся, решив и вовсе объехать дорогу, на которой только что видел своих исконных, записных недругов.

Школа и впрямь была недалеко, тут уж Ш. не соврал; когда они въехали во двор, обсаженный грязными голыми тополями, Ф. теперь, выпрямившись, сидел и с любопытством разглядывал серое неказистое здание школы. Он готов был по обыкновению своему озаботиться скудностью и нищетой родного языка, хотя, говоря по справедливости, уж во всяком случае, не Ф. был в таковых виновен. Какое бы чудо ни выдумал он в праздности своей или безобразии, вмиг восходило оно в сфере проторенного и превзойденного.

Машина остановилась.

— Снова твоя очередь сторожить наше пристанище, — Ш. говорил.

— Опять ты злоупотребляешь моею неизмеримой отзывчивостью, — Ф. возражал. Он лишь плотнее ноги под себя подобрал, и ладони под мышки засунул, будто желая, впервые в жизни желая согреться. Казалось так.

Злые желваки застыли на костистых скулах его. Закашляться бы вдруг в отвращении к собственной жизни, сказал себе Ф., закашляться бы так, будто вдруг поперхнулся горлом моим и смыслом моим, сказал себе Ф., закашляться до рвоты, до предсмертной испарины, сказал себе Ф.

Ш. из машины вышел, и за спиною своей хлопнул он дверью.

— Куда? — спросил его секьюрити, прохаживавшийся по вестибюлю.

Ш. посмотрел на того снизу вверх, хотя и низким не был отнюдь.

— К Мендельсону иду. Слышал, небось, о таком? Мне этот ваш Мендельсон нужен, — Ш. говорил, озираясь небрежно.

С высоты своего исключительного роста секьюрити смотрел испытующе.

— Нет его, что ли? — занервничал Ш.

Но охранник еще выдержал паузу, после неторопливо отошел к застекленной вахтерской и спросил у старухи, читавшей газету.

— Посмотри, где сейчас Феликс. Не ушел?

— У него «окно», — говорила старуха, с сожалением отрываясь от газеты. — Должно быть, как всегда в учительской дурью мается.

— Это ведь на втором этаже?.. — постарался осведомленность изобразить Ш. и ошибся.

— Туда! — махнул рукой секьюрити. — Туда! На первом.

В коридоре было полутемно, и лишь пол затертый блестел на свету из окна в торце коридора. Ш. шагал вперед с хладнокровием опытного пешехода, самой настойчивою из всех его походок, с прямою спиной, и на дверях таблички рассматривал, головой не вертя. Вот уж возле учительской стоит наконец, и тут только непринужденно назад обернулся. Конечно, секьюрити смотрел ему в спину; собственно, Ш. в этом и не сомневался. Он едва приметно кивнул головою охраннику и решительно дверь толкнул пред собою. Дверь была заперта, но не на ключ, просто приперта двумя стульями; стулья загремели, дверь приоткрылась, Ш. шагнул было, но тут же обратно попятился от увиденного.

Голый костлявый зад Мендельсона, лишь наполовину прикрытый полою светлой сорочки, Ш. увидел поодаль перед собой. Трусы и брюки у Феликса были спущены, и галстук болтался за спиной. Стоя подле стола, Феликс блаженно постанывал и раскачивался всем телом. Он поддерживал на плечах своих две полных женских ноги в полуспущенных колготках. От внезапного шума Мендельсон дернулся и обернулся порывисто, с искаженным и раскрасневшимся лицом его. Женщина вскрикнула и, поспешно поправляя одежду, соскочила со стола. Мендельсон, должно быть, сразу узнал Ш., он быстро подтянул брюки и, застегивая их на ходу, шагнул к двери. Но Ш. уже был в коридоре, он стоял с усмешкой, застывшей на лоснящемся лице его, прижавшись спиною к стене.