Лиза Генри - Темное пространство

Док вскинул кустистые брови.

— На станции не хватает врачей, Брэйди, и меня попросили кого-нибудь порекомендовать.

Я положил ложку на стол. Значит, он для этого притащил меня в офицерскую столовую. Док знал, что, чтобы заставить меня что-нибудь сделать, обычно достаточно всего лишь подкупить приличной едой. Но не в этот раз.

— Нет. Я не хочу быть врачом.

На самом деле это было не совсем правдой. Я просто не хотел становиться офицером. Я не собирался отдавать еще пять лет армии. К тем семи, что мне оставались. У меня была жизнь, которую я хотел вернуть. Мне нужно было вернуть ее. У отца нет двенадцати лет. Черт, да у него и семи нет.

Док знал мою ситуацию.

— Через четыре года ты мог бы стать офицером, Брэйди. Это хорошие деньги.

— Знаю, — сказал я.

Я никогда не умел толком обращаться с цифрами. Никогда. Так что же лучше? Надеяться, что я вернусь домой через семь лет, и Люси будет в порядке? Или подписаться на еще тринадцать лет в черном ничто и начать через четыре посылать домой приличные деньги? Что бы я ни выбрал, я не мог залатать дыру, которую оставит после себя отец. От этого принять решение становилось намного проще.

— Нет, — отрезал я. — Спасибо, но нет.

— Хорошо, сынок, — кивнул Док, вид у него был почти разочарованный. И меня это задело, потому что мнение Дока всегда значило для меня больше, чем должно.

Ладонь Кэма под столом нащупала мою.

Да, я открытая книга.

К черту! Ну и что если я его разочаровал? Как-нибудь переживет.

Все равно через неделю мы все будет мертвы.

Я доел рисовый пудинг Кэма, не поднимая глаз, чтобы не встречаться взглядом с Доком.

Была середина ночи, и я умирал со скуки. Кэм заснул, наблюдая за говнолетами — после отбоя прилетели еще четыре; скоро на станции станет тесновато, — я укрыл его и какое-то время смотрел, как он спит. Мне не было дела до прибывающих сюда кораблей. Я же не пилот. Я не видел ничего интересного в том, как они медленно маневрируют на внешнем поясе, пока не получат разрешение на стыковку. Я не видел разницы между хорошей и плохой стыковкой, сколько Кэм ни пытался мне объяснить. Да, один из говнолетов настолько занесло, что пилоту пришлось отойти и подойти к станции заново, но все остальные на мой взгляд смотрелись одинаково.

«Напортачил с рулевым двигателем, — объяснил мне Кэм. — Видишь?»

Я не видел.

Кэм немного рассказывал о полетах на Ястребах, и я ощущал его тоску. Ему нравилась чернота. Он смотрел на нее и видел свободу, даже после всего, что с ним произошло. Я смотрел на нее и видел вакуум. Доку не стоило давать мне тот учебник о космосе. Те несколько парней, которых успели спасти, рассказывали, что слюна буквально закипала прямо у них на языке. У тебя были максимум минуты. Пожалуй, я бы даже не стал задерживать дыхание — я предпочел бы, чтобы все закончилось, прежде чем я почувствую, как глаза высасывает из глазниц.

Я отвернулся от окна. Гребаный космос. Ненавижу. Понадобится нечто большее, чем путешествие по чужим воспоминаниям, чтобы заставить меня изменить мнение. Может, ему и нравилось ощущение собственной незначительности в этой черной бесконечности, но я и без того всю жизнь ощущал себя ничтожеством, и это чувство потеряло новизну еще в прошлой жизни.

«Все пилоты Ястребов шизанутые, — говорил Хупер. — Ну кто в здравом уме захочет летать в этой черноте каждый день?» У них не было права на ошибку, даже без вступления в бой.

Однажды, пятнадцать лет назад, эскадра Ястребов заметила корабль Безликих. Они его не уничтожили, но повредили достаточно, чтобы тот отступил. И это, наверное, была единственная наша победа над Безликими. Да, те парни стали героями. Те четверо, что вернулись, получили медали, парады в свою честь и все такое прочее. А остальным шестнадцати достались только панихиды. Дерьмовый расклад, правда? Кто захочет пилотировать Ястреб после такого?

Чокнутые ублюдки вроде Кэма, наверное.

Чокнутые ублюдки, рассказывающие о том, как здорово, когда тебя выбрасывает из трубы в черноту, и о том, как однажды во время жесткой посадки не сработала гидравлика, и Кэм чуть не влетел носом в шпангоут. Чокнутые ублюдки, которые смеялись, рассказывая эту историю, словно смешнее ничего не бывает.

Кэму не хватало полетов, как мне не хватало дома. Хупер был прав. Шизанутые на всю голову.

Пока Кэм спал, у меня была передышка от его мыслей. Я догадывался, что ему снится, как и всегда, но, пока я не спал сам, то не видел его сны. Может, так и надо было поступить с самого начала — спать по очереди, но сейчас для этого было уже слишком поздно.

Я лег рядом с Кэмом, отвернувшись от окна. Одну руку я засунул под подушку, а другую — положил на него. Иногда мне нравилось осторожно касаться ладонью его бедра, иногда — прижимать его к себе, обхватив руками и считая сердцебиение. А иногда я любил накрывать ладонью его член, просто чтобы дотронуться до него. Мне нравилось, как он твердел под моими прикосновениями даже во сне. К тому же, если он просыпался со стояком, то тут же тащил меня в душ, чтобы с этим разобраться.

Мое признание Доку ничего не изменило. Мы все так же просто дрочили друг другу в душе, а Кэм все так же мне отсасывал. И я так и не решился ответить ему тем же. Все еще собирался с духом, что выглядело странно. Согласитесь, либо я гей, либо нет, верно? Я не верю во все это дерьмо о том, что если тебе, а не ты, то это другое дело — с какой бы стороны ты ни оказался, ты гей, если делаешь это добровольно. Так что я практически убедился в том, что я гей. Но все равно нервничал до жути при мысли о том, чтобы отсосать другому парню. Впрочем, Кэм не возмущался и не давил на меня.

Хотя через несколько дней нам всем конец, так? Какого хрена я ждал? Даже если я совсем облажаюсь, мне не придется долго переживать.

Утром после моего признания Док заявился с упаковкой презервативов и смазкой. Я спрятал их на дне рюкзака, и они притаились там, как монстр под кроватью, провоцируя меня посмотреть в лицо своим страхам.

У нас осталось несколько дней. Это все равно произойдет. Мне и так есть о чем сожалеть. И я не хотел, чтобы Кэм стал частью моих сожалений.

Пока я размышлял, моя ладонь нашла его член, и он начал набухать под моими пальцами. Кэм пробормотал что-то во сне и перекатился на спину.

Когда мне было восемь, я пошел на реку с парнями постарше. Они играли с тарзанкой-угольником — куском старой ржавой трубы, привязанным к свисавшей с дерева веревке. Не знаю, почему называлась она угольником, но так было всегда. В общем, ты хватался за трубу, раскачивался и прыгал в реку. Нужно было правильно рассчитать время, потому что иначе ты бы плюхнулся на берег или на мелководье и сломал бы себе шею. Главное — отпустить трубу в самой высокой точке. Все говорили, что у меня не выйдет, потому что я слишком маленький и напуганный. И я сделал это, просто чтобы доказать, что они неправы, хотя мне никогда в жизни не было так страшно. Никто не мог обвинить меня в трусости, ни тогда, ни сейчас.