Уильям Сандерс - Очаги сопротивления

— А мотоцикла у тебя уже нет, Паучина?

— Дураком прикидываешься? Видно, и в самом деле давно тебя не было. Да сейчас — об заклад можно побиться — на целый Окленд уже и сотни нормальных мотоциклов не наберется, если не считать полицейских громил, остались лишь мопедики-бздюльки с мотороллерами. У нас же теперь на все закон: по таким-то улицам, если нет страховки, не езди, а страховка такая лишь толстосуму гребаному по карману. Проверок всяких просто уйма; и самопал соорудить себе нельзя: на все, что чуть больше пятисот кубиков, надо особое разрешение — значит, на любом из «Харлей Дэвидсон» уже ставь крест. И за шум тебя штрафуют, и за все что ни попадя — что хотят, то и творят. Бензин по талонам тоже получаешь в обрез. Я знаю пару мужиков, держат с той еще поры свои машины прямо у себя в комнате — просто так, любоваться и вспоминать. Но чтобы как мы в свое время рассекали на приволье, это уже в прошлом. К тому же все одно, — обреченно вздохнул Паучина, — все старые места сходок теперь под запретом, ты, наверное, слыхал.

Ховик следом за Паучиной вошел в переднюю и огляделся. По городским меркам гостиная была просторная, с длинной низкой тахтой у противоположной стены и выцветшим ковриком посередине. На этажерке возле лестницы размещалась на удивление богатая стереосистема — не иначе, в розыске; колонки развешаны по стенам, провода небрежно стелятся по полу. Одну стену чуть не наполовину занимал плакат: фотография бригады мотоциклистов возле огромного мотоциклета, у каждою лица были расписаны фломастером.

На тахте, уставясь в потолок, вольготно лежала молочнобледная рыжеволосая деваха с огромным бюстом. Кроме наушников, на ней ничего не было. Пелена от марихуаны стелилась такая, что хоть топор вешай.

— Черт побери, Мэри Джейн, — сердито прикрикнул Паучина, — ты хоть когда-нибудь бываешь одетой? Это вот Мэри Джейн, — указал он Ховику. — По крайней мере, так она себя называет. Мэри Джейн, прикройся чем-нибудь, пока я не пнул тебя в задницу!

Мэри Джейн хихикнула и неспешно поднялась, чуть при этом качнувшись взад-вперед; прикрыться при этом она даже не попыталась. От Ховика не ушло, что наушники ни к чему не подсоединены, даром что деваха ритмично прищелкивает пальцами в такт воображаемой мелодии. Ошарабанена, видно, до звона в ушах; но, черт возьми, что за сиськи!

Когда та плавно двинулась вверх по лестнице (Ховик с нескрываемым интересом поглядывал на большую белую задницу), Паучина проорал ей вслед:

— Этого мужика ты не видела!

Кивком указав Ховику на тахту, Паучина плюхнулся в продавленное кресло.

— Так что видишь, Фрэнк, живу ничего себе. Не так здорово, как в былые времена, но опять же, прямо сказать, былые времена так или иначе для всех нас прошли. Надо приспосабливаться.

— Из прежней стаи кто-нибудь уцелел?

Ховик с рэкетом никогда не вязался, он вообще никогда не состоял ни в какой группировке, если не считать морской пехоты. Но Паучина невесть почему всегда лип к нему в друзья.

— Знаешь, да. Трек с Буйволом, и, пожалуй, Большой Дик шарятся где-то в округе. Стройняк с месяц назад угодил за «травку».

— У них теперь что, с «травой» строго?

— Е-мое, а то раньше не было? Хотя одно время «травку» было разрешили, удавалось кой-какой муры добыть по бумаге от врача, но знаешь ведь, как оно пошло, когда эта шваль взяла свое.

— А то нет? Падлы!

Паучина заложил руки за голову и вперился в противоположную стену, почти сплошь залепленную фотографиями голых баб.

— Ох, не знаю я, Фрэнк. Да уж, давят они не дай Бог! По тебе вон как проехались. Тебе, видишь, просто не свезло, хотя каждый в любую секунду мог оказаться на твоем месте. Но мне, надо сказать, нравится, как они страну в руках держат. Эдак, знаешь, как немцы когда-то. Или коммуняки. Или даже как какая-нибудь стая на мотоциклах, где ты или живешь по их закону, или тебя вышибают. — Стыло улыбнувшись, он качнул головой. — А я от их работы в восторге, вот что скажу. Никакого, понимаешь ты, дерьма вокруг себя не терпят. Та камарилья, до них, были просто засранцы: на Филиппинах нам напинали задницу, негритосы, мексы и индусы на улицах распоясались так, будто там все ихнее; голубые стали вести себя вообще как ровня. Даже президент-негритос объявился на несколько месяцев, пока не пристрелили, и пристрелил-то его опять кто-то из черножопых. Помнишь тот год? Три, драть ее лети, президента подряд, как утки в тире — паф, паф, паф! А этого, смотри-ка, попробуй сковырни!

Ховика распирало от смеха; в конце концов не сдержался, прыснул:

— Тьфу, блин, Паучина!

— Чего скалишься? — кисло покосился тот.

— Ну, ты и… Бог ты мой, Паучина Уэбб начинает размахивать звездно-полосатым флагом! — Ховик смеялся уже открыто, без утайки. — Патриот! Это уж слишком.

Паучине явно не нравилось, что над ним потешаются, но и недовольство выразить не решился. Ховика он, по правде сказать, всегда побаивался и поспешно свернул все на шутку:

— Да ну, Фрэнк, то ли ты мой выпендреж не знаешь! Ну чего я, скажи ты мне, смыслю в политике! Это для монашек занятие, а не для таких парней, как мы. Накатить желаешь?

— Спасибо. Бурбон имеется?

— Ты как в воду глядишь, — Паучина подал трехсотграммовый бутылек. — Натуральный, сволочь, не эрзац! У меня нынче куча хороших связей.

За разговором бутылек перекочевывал из рук в руки. Ховик почувствовал пробуждающийся голод.

— Жратва на кухне, — указал Паучина. — Сооруди себе сэндвич, или чего еще.

Спустя некоторое время Ховик, набив живот хлебом, консервированными бобами и эрзац-сыром, растянулся на тахте и сытно отрыгнул. Интересно, что нужно этому Паучине? Он знал его достаточно хороню и понимал, что все это гостеприимство неспроста; у Паучины дня в жизни не было без корысти. Разве что так, повыпендриваться. Вот ведь прыщ, считает, что и в самом деле заматерел, выбился из грязи в князи!

Электронный таймер на музыкальном центре показывал 3:30, когда Паучина поднялся и сказал:

— Слушай, Фрэнк, мне тут надо отлучиться на службу, подписать кое-какие бумажонки. Ты ничего, без меня тут справишься?

— Само собой. Мне больше идти некуда.

— Тут попозже, наверно, подвалит кое-кто из мужиков, с тобой переговорить. Глядишь, за что-нибудь и ухватишься.

Возле самой двери Паучина неожиданно обернулся, не снимая ладони с дверной ручки, и поглядел на Ховика странно так, с крысиной алчностью. — Я уж сразу за все. Если захочешь помять Мэри Джейн… — Ховик смешливо фыркнул. — Нет, ты не подумай, — спохватился Паучина. — Она мне не подруга, так что ничего такого…

Когда дверь за Паучиной закрылась, Ховик, поразглядывав с минуту стены, разразился неистовым хохотом. Прыщ он и есть прыщ, куда ни ткни!