Николай Буянов - Опрокинутый купол

– Нашего Якова переполняют нерастраченные отцовские инстинкты. А я – вот он, под рукой. Кабы мы встретились с ним лет двадцать назад – он бы, пожалуй, меня в школу водил и дневник смотрел. Помнишь Левку Чингачгука?

Был у нас во дворе такой типаж – еще во времена школьного детства. Его звали Левка Ветров, а Чингачгуком его прозвали за неукротимый характер и дурную манеру улюлюкать на всю улицу, пугая благонравных прохожих. Так вот, этот самый Левка, не боявшийся ни черта, ни департамента по делам несовершеннолетних, уважал, как оказалось, единственного в мире человека – Гарика Варданяна, десятилетнего пацаненка, жившего на соседней улице.

Гарик был некрасивый: худенький и чернявый, с реденькой челкой и тонкими ручками-ножками. К тому же родители обряжали его в вельветовый костюмчик и белоснежную рубашку с громадной дурацкой бабочкой. Короче, при одном взгляде на него кулаки так и чесались. А еще Гарик таскал в твердом фибровом чехле, похожем на чемодан, огромную скрипку. Скрипка была размером почти с ее обладателя и называлась виолончель.

Согласно дворовому преданию, Левка однажды, двинув несчастного Гарика в ухо (просто так, для разминки), указал на футляр и строго спросил:

– Это че? Скрыпка? А че такая здоровая?

– Не скрипка, – тихо всхлипывая, прошептал Гарик. – Это виолончель. Пожалуйста, не ломайте его. Меня – лупите, а его не трогайте. Его дедушка делал…

– Вичлен… что? – вдруг так же тихо спросил Левка.

– Виолончель.

– И ты что же, можешь на нем…

– Немножко. Я в музыкальной школе только в третьем классе.

– А сколько еще надо учиться? Ну, чтобы играть, как артист по радио? – Левка уже и забыл о вражде, даже присел рядом на корточки, чтобы общаться, так сказать, на одном уровне.

Гарик позволил себе робко улыбнуться сквозь слезы.

– Это долго. Сначала школа, потом училище, консерватория… Если упорства хватит.

– Хватит, – авторитетно заявил «гроза района». – Три года ты уже проходил. Значит, и лупили тебя тут тоже три года, а ты не бросил. Ша! Больше лупить не будут.

И действительно, с тех пор он взял над мальчишкой нечто вроде неформального шефства: провожал его в школу и обратно и регулярно выспрашивал, какие тот получил оценки («Это твой старший брат? – поинтересовалась музыкальная преподавательница. – Надо же, какой заботливый. Только выглядит слегка шпанисто»). А нам объяснил:

– Кем вы, шантрапа, будете? Работягами за сто двадцать в месяц. А он – талант. Вы его только по телику видеть и будете. Так что предупреждаю: узнаю, кто против вякнет…

Мы, само собой, тут же заверили, что «вякать против» никто не собирается.

Глеб в наших компаниях участия не принимал. Ему вообще в этом отношении повезло: хватило ума не втянуться ни во что мало-мальски серьезное. Ему (в отличие от меня!) никогда не приходилось выяснять отношения с населявшими нашу улицу чингачгуками, дрынами, серыми и иже с ними. Я-то, словно волчонок в стае, спал и видел, как бы занять подобающее место под солнцем, а Глеб… Жил вроде как все: играл, дрался, иногда – не чаще и не реже прочих – приносил двойки из школы. И все равно, было в нем нечто… То, что не позволяло ставить его в один ряд с нами.

– Разве у Вайнцмана нет детей? – спросил я.

Глеб покачал головой.

– Только ученики. Когда-то был женат, но они развелись. На почве, так сказать, любви к Родине: она хотела в Израиль, а Яков уперся. Хочу, мол, представление досмотреть до конца.

– Удивительно.

– Да уж… Представление лучше всего смотреть из зрительного зала, а не со сцены, где и свет в глаза, и жарко, и занавес того и гляди на голову упадет.

Коротко пропищал телефон на тумбочке. Я вынул себя из кресла и снял трубку. Настроение резко упало. Глеб повернулся и посмотрел на меня, стараясь, видимо, уловить разговор. Конечно, не уловил, но по моему лицу понял, что холостяцкий «мальчишник» откладывается на неопределенный срок. .

– А почему сегодня не было кабана? – спросил я.

– Ты о чем?

– О кабане, который напал на княгиню. Я видел, как снимали только мертвую тушу.

– Ну ты даешь. Кабана мы сняли две недели назад, в московском зоопарке. Тебе слово «монтаж» приходилось слышать?

Вот так и разбиваются розовые очки.

Неизвестно, куда житейские ветры занесли бывшего грозу района Левку Чингачгука (по слухам, «чалился» где-то под Магаданом, вышел после отсидки, но домой возвращаться не захотел, так и остался на Севере), но его надеждам на великое музыкальное будущее Гарика Варданяна не суждено было сбыться. Также неизвестно, жалел ли об этом сам Гарик (Гарик Варданович, к тридцати пяти совершенно облысевший и округлившийся – кто бы мог нынче заподозрить в нем худого как спичка мальчика с виолончелью? – и окончивший с отличием медицинскую академию). В обычных обстоятельствах вполне коммуникабельный, в данный момент он был сер и угрюм, как дождливое утро. Борис подумал, что его, должно быть, вытащили из постели. Или из-за телевизора (двенадцатый канал крутил «Крестного отца»). Он провозился у тела минут пять от силы. Выпрямился, авторитетно произнес под нос универсальное «вах!» и отбыл на кухню мыть руки.

Ванная комната дышала богатством и аристократизмом: стены и пол в темно-синем кафеле с перламутром, громадное зеркало над раковиной, выполненной в виде бутона экзотического цветка, раздвижная прозрачная ширма на тонком металлическом каркасе… Борис прикинул стоимость увиденного, вспомнил свой совмещенный санузел, и на душе стало пакостно.

На темном фоне в бликах лампы дневного света ярким пятном выделялась белая шелковая рубашка и расплывшаяся на ней кровяная клякса, как раз на уровне солнечного сплетения. Будто в голливудском боевике, подумалось с неприязнью. Там бедную жертву, отданную на заклание, тоже обряжают в белое, чтобы кровь выглядела живописнее. Кроме рубашки, на экстрасенсе были черные вельветовые брюки и изящные итальянские туфли. В таком виде только принимать гостей. Или – состоятельных пациентов. Правый полуботинок слетел и валялся тут же, на резиновом коврике, открывая взору ступню с полуспущенным носком, – было в этом зрелище нечто постыдное, нехорошее… Голова свешивалась набок под неестественным углом, длинные волосы с проседью падали на лоб, прикрывая мертвые глаза. А в целом – красивый мужик, наверняка нравился женщинам. Одна из женщин – пациентка или убийца (или то и другое) – позвонила отсюда, из квартиры, прерывающимся голосом выдала информацию и скрылась, никем не замеченная. Дверь из кухни на черную лестницу так и осталась открытой. Сейчас там, на лестнице, повизгивала собака (видимо, учуяла-таки след), но Борис не возлагал на нее надежды. Автобусная остановка находилась метрах в пятидесяти от подъезда, а оттуда – транспорт в любую точку города…