Иван Тропов - Клан быка
— А что «пить»? Пей.
— Да не могу же! Рвет!!!
— Ну еще бы. Ты, лапушка, кто? Ты монстр, вот ты кто. Там, на воле, грабил, насильничал, убивал? Пил людскую кровушку, изверг в человеческой личине?
Леха тихо застонал. Терпеть было невозможно. Ни жажду, ни потоки этого ерничанья…
— Ну а теперь все, попался, — как ни в чем не бывало болтал сатир. — Кончилась твоя лафа. Содрали человеческую шкурку с твоего поганого нутра, изверг. Чтобы всю правду без прикрас было видно. Понял?
— Господи, ты можешь по-человечески сказать, что я должен делать?!
— Да я же и говорю: кровушку людскую пить тебе отныне — без маскировки. Чтобы всем, значит, было видно твое истинное лицо, страшилка ты картонная…
— Ты хочешь сказать…
— Ага. Точную пайку не знаю, но, думаю, человек пять-шесть за день должен за новыми аватарами отправлять. Ловишь, мочишь и питаешься теплой кровушкой, морда твоя злодейская… — почти ласково закончил сатир. — Понял?
— Да ладно тебе… — пробормотал Леха. — Издеваешься? Ну издеваешься же, да? — почти взмолился.
— Да нет, шутки уж давно кончились, — помрачнел сатир, — Жаль, что ты этого все никак не поймешь… Не будешь убивать, жажда будет еще сильнее.
— Куда уж сильнее-то!
— Хочешь узнать? — хмыкнул сатир.
— Но это же… Это же как пытки…
— Во народ, а! — восхитился сатир. — О правах человека вспомнил… О правах человека надо было раньше думать, пока на свободе гулял! Но там-то ты об этом не думал, да? Пронесет, типа? Ну вот и пронесло…
Леха только закрыл глаза, уже мало что соображая. Пить. Хотя бы стакан воды… Хотя бы половинку…
— И потом, ты вообще хоть глазком глянул на то, что подписывал? Про боль там черным по белому написано. Только никакие это не пытки, а «стимуляция социальной активности перевоспитуемых», — процитировал сатир. — Понял? По-русски говоря, это чтобы ты не только о себе думал, эгоист рогатый, но запомнил, что бывают еще интересы окружающих. Законы и традиции, которые надо соблюдать. Непререкаемо. Усек, нет? Упертый ты наш… Так что это ты сам себе делаешь больно, а не они…
— Я ничего не делаю… — пробормотал Леха.
— Вот именно! Ничего не делаешь. А ничего не делать — это тоже занятие, между прочим. Или я тебе не предлагал прошвырнуться, тех двух телок пободать, а потом сладко закусить?
Леха не ответил. Пить хотелось неимоверно. Голова сама поворачивалась к озеру — к воде, такой желанной, прозрачной, зовущей… Шагнул туда…
— Эй, эй! Не дури! — заступил дорогу сатир. — Кому сказал, не дури! Только хуже будет!
Леха его уже не слушал. Оскалился и рванул вдоль скальной стены, чтобы хоть как-то отвлечься от жажды, грызущей изнутри. Невыносимой.
— В пустыне попробуй! — крикнул сзади сатир. — Если тебя сюда перевели, там должно что-то быть! А если нет, дуй дальше на запад! Там Гнусмас, город этой зоны! Народу должно быть до…
Солнце не село — по-южному свалилось за горизонт, строго сверху вниз, как сверкающий пятак в черную щель свиньи-копилки. Сумерки обернулись кромешной темнотой, сверху сверкали звезды.
Копыта с шелестом взбивали песок, дюны надвигались и опадали позади как волны — огромные валы тьмы, летящие под морем звезд.
Жажда…
Это была уже не жажда. Это стало чем-то большим. Гораздо большим!
Голова превратилась в иссохший череп, внутри которого прыгал язык — вяленый кусок мяса, шершавый и неживой. Глаза горели. А когда моргал, было только хуже — иссохшие веки скоблили по сухим глазам так, что хотелось орать от боли. Ноги, шею, спину, все суставы ломило. Тонны песка и стальных опилок перекатывались в суставах, обдирая хрящи, кости и нервные окончания. Каждый шаг, каждое движение, каждый удар копытом отдавались болью, но не бежать он не мог…
Во всем мире осталась только боль — и жажда, которая сильнее этой боли. Гораздо сильнее! Только боль и жажда…
Сначала Леха решил, что это еще одна звезда. Голубая звезда над самым горизонтом. Только эта звезда не дрожала, как все остальные звезды у горизонта, не переливалась зелено-красно-желтой рябью, а горела упрямым оранжевым огоньком и становилась все ярче.
Почти не соображая, что делает, Леха повернул на нее, бежал на эту звезду. Нет, не звезду… Уже можно различить, что это огонь.
Огонь — люди — кровь…
Господи, неужели эта боль, эта жажда — скоро уйдут?! Леха быстрее заработал ногами, стрелой слетая с дюны. Огонь пропал. А когда Леха взобрался на следующий гребень, далекий оранжевый огонек распался на два.
Один торит высоко над землей — узкий, вытянутый вверх, словно пламя огромного факела. Мертвенно-голубой. Другой огонь ниже, где-то на уровне земли. Этот красновато-желтый, живой — костер… Костер — люди — кровь!…
Всего через несколько дюн! Какая-то пара дюн! Пролетели одна за другой. Быстрее, быстрее! Туда… Надвинулся черный вал последней дюны, скрыв огни. Леха, стиснув зубы, работал ногами. Вырывая копыта из податливого песка, выбрасывая себя вверх, к последнему гребню, отделяющему от того, что так нужно…
В голове не осталось никаких мыслей. Остались только жажда, боль в каждом суставе — и рефлексы. Именно они заставили затормозить и рухнуть в песок, едва из-за гребня дюны показались огни.
Первый огонь, вытянутый, и был факел. Огонь вырывался из высокой трубы. Под трубой гудел мощный мотор. Гулял шатун, вращался тяжелый маховик, вгоняя в землю и вытаскивая обратно длинный поршень…
Нефтяная вышка.
Перед вышкой горел костер, вокруг сидели трое людей. Рядом с ними, шалашиком, стояли три автомата. И один из людей — черт бы его побрал! — сидел лицом сюда…
Меланхоличное лицо, задумчивые глаза. Мечтательно глядящие поверх костра…
Прямо сюда!
Жажда была уже невыносима. А то, что могло ее утолить, — близко, совсем близко… Стиснув зубы до боли, Леха лежал, вжавшись в песок, и терпел. Терпел и внимательно смотрел.
Если поднимется тревога и эти трое успеют добраться до своих автоматов…
Есть всего один шанс. Всего один.
Если убьют, то оживешь в новом теле, далеко в Кремневой долине. И придется опять бежать через пустыню. Один на один с темнотой, морем звезд — и жаждой и болью. Которые все сильнее и сильнее… Еще несколько часов? Невыносимых, бесконечных часов…
Ну уж нет!
Нет.
Ошибаться нельзя.
Очень осторожно Леха приподнялся и, по-пластунски загребая копытами, стал сползать с дюны. Не дай бог оказаться черным силуэтом на фоне неба, густо усыпанного звездами! Тот с печальными глазами смотрит сюда. Прямо сюда… Гребаный мечтатель!
Двое других сидят спиной. Леха забрал вправо, чтобы один из них оказался между ним и тем мечтателем, все пялящимся поверх костра на дюны. И, когда черный силуэт закрыл глаза мечтателя, чуть приподнялся и, пригибаясь к самой земле, засеменил еще ближе к костру. Сглатывая иссохшим горлом, где кадык драл глотку, как наждаком, — но заставляя себя двигаться медленно. Бесшумно. Все ближе к свету костра, к гулу мотора. Люди у костра о чем-то болтали. Тихие голоса, добродушные смешки… Двадцать метров.