Дмитрий Старицкий - Наперегонки со смертью

— Она тут, в другой палате госпиталя, можно сказать: за стенкой, — поторопилась ответить Ингеборге. — Мы у неё только что были. Ей уже лучше. Она спрашивала про тебя.

Вот так вот. Предел лаконизма. Три фразы и вся доступная информация в одном пакете. Уметь надо. Особенно женщине.

А то, что Наташка в таком состоянии про меня спрашивала, отдалось теплой волной во всем теле. Приятной такой.

— А ты-то сам, как себя чувствуешь, мой господин? — интересуется Булька.

— Как выгляжу, так и чувствую, — отвечаю, усмехаясь. — Красавец, да? Мне для полного счастья в жизни только внезапной пластической хирургии носа в полевых условиях и не хватало.

Шутка юмора опять не прошла. Хоть и улыбаются, а взгляды грустные.

— Нос для мужика не главное, — тоном академического эксперта произнесла Альфия и подмигнула, — Главное, чтоб член стоял и деньги были.

— Мужик чуть страшнее обезьяны — уже красавец — добавила Антоненкова, — Но мы тебя и таким любим. Даже больше, чем раньше.

— А то, что укатали Сивку крутые горки, мы и так видим, — сокрушенно добавила Анфиса, поправляя на мне махровую простынь и целуя в лоб.

Стоят вокруг, улыбаются широко и радостно, как родному. А может действительно так чувствуют? Я же чувствую. Родные они мне стали, хотя всего две недели прошло. Всего две недели…

— Да, — соглашаюсь с Фисой, — Крутые валлийские горки…

Я успокоил дыхание. Это надо было сделать, так как нетерпение моё стало просто чудовищным.

— Рассказывайте. Всё рассказывайте. С самого начала.

— Ну… Если с самого начала, то… — протянула Сажи, а потом выпалила. — Вначале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Богом.

Оттеснив от меня местных «птиц-падальщиков», девчата сами меня покормили ужином с ложечки, а до этого всё апельсинки чистили и дольками мне в рот вкладывали. Мне показалось, что они от этого кайф ловят. На самом деле меня сковывала некоторая неловкость. Я же для них был мачо, большой начальник и «муж». А теперь…

Потом девочки ушли, потому что в госпитале «караул устал», и около меня осталась одна Роза, которая кроме апельсинов принесла с собой какой-то женский роман и сейчас читала его мне вслух. Ингеборге, узнав, что сиделок в госпитале не хватает, тут же подсуетилась договорится со старшей медсестрой, что девочки будут дежурить около меня по очереди, ухаживать за мной и не давать мне вести себя «неподобающе».

Роза сама вызвалась первой на дежурство около меня, сказав, что в еврейском госпитале она быстрее других обо всем дотрындиться без лишних тёрок, хотя сама не сефардка, а ашкенази.

Вот теперь сидит рядом на стуле и с выражением читает мне какую-то розовую хрень, про которую было заявлено, что это «женская боевая фантастика».

Слушал я розину мелодекламацию (мне девчонки ещё и проигрыватель с парой флешек подогнали, чтоб не скучно было, вот он тихонечко и журчал фоном), а сам, делая вид, что внимательно внимаю Розе, собирал в единую картину все то, что они вывалили на меня тут сумбуром в девятой степени. Их же девять — девочек-то, и у каждой свой сумбур и свои острые впечатления и не менее острые переживания от инцидента. И всё это было вывалено на меня со всех сторон практически одновременно. С оханьями, аханьями, перебиваниями друг друга, деланиями больших глаз и стыдливым умалчиванием об описанных труселях.

Только героини этого конфликта на границе были малословны, всё больше отделываясь междометиями и односложными переложениями. Стеснялись они повышенного внимания к себе.

Если же перевести весь этот девичий сумбур на классическое повествование, то после того, как меня вывели из активного обращения, произошло следующее.

Как только моя тушка исчезла с водительского сидения автобуса и заменилась на орденского офицера с моим же автоматом в руках, что характерно, никто их девочек ещё ничего не понял. Офицер патруля открыл рычагом пассажирскую дверь и резко скомандовал по-английски.

— Руки вверх. Выходи по одной.

Потом повторил ту же команду, но уже по-немецки.

У выхода нарисовался второй патрульный с длинной винтовкой.

Первой, естественно, поманили Розу, так как та сидела сразу за водительским сидением. Та сняла наушники и как под гипнозом медленно вылезла с рабочего места радиста. Патрульный офицер вынул у неё из кобуры «наган» и подтолкнул к выходной двери, не убирая направленный на салон автобуса «бизон». «Наган» он, хмыкнув, бросил на водительское сидение.

В дверях Розу переняли остальные налётчики и усадили на корточки у борта автобуса ближе к заднему колесу. И ещё один патрульный взял её на прицел винтовки.

Потом та же манипуляция по очереди была проведена по очереди с Сажи, Анфисой, Галей, Наташей, Ингеборге и Альфиёй.

Девчонки, пребывая в ступоре, вели себя просто как зомби. Никакого сопротивления не оказали вообще, несмотря на то, что были вооружены до зубов и уже обстреляны в бою. Им казалось, что всё это происходит не с ними. И что всё это не взаправду, а понарошку. Что сейчас джентльмены в форме предложат им пройти к месту пикника и там развлечься едой и напитками.

Но не было моей отмашки. Вот они и растерялись.

Организован налёт был четко. Один держал всех под прицелом автомата с водительского сидения, другой принимает в дверях, разоружает и усаживает у борта. Ещё двое держат под прицелом посаженых на корточки девушек уже на свежем воздухе.

Когда патрульные разоружали Бульку, то в торце салона около немецкого пулемёта от всего отряда остались только Бисянка и Комлева.

Перед Дюлей на обрезиненных трубах заднего сидения был закреплён РПК, но она понимала, что времени, что бы нагнуться, схватить пулемёт, навести и передернуть затвор, у неё не хватит. Патрульному офицеру достаточно полмгновения, чтобы спустить курок «бизона» и нашпиговать её с Таней свинцом. А потому даже не дергалась. Самоубийство, даже изощрённое в её планы не входило. Подняла руки, так и стояла.

Таня также стояла столбом в позе пленного фрица за противоположным сидением, около биотуалета, и только переглядывалась с Дюлей. В её глазах читалась полная безнадёга.

Но тут за бортом автобуса неожиданно резко раздался выстрел, за ним другой.

Офицер повернул голову к двери, и в это время Таня Бисянка выхватила из кобуры свой нагановский укорот и уложила тупую пулю точно в висок орденца.

А Дюля неестественным образом запрыгнув задом на столешницу около пулемёта, дважды выстрелила в открытую форточку из своего «нагана», и упала, сломав своей красивой попкой хрупкую кофемашину.