Александр Зорич - Гипершторм

Теперь настало время аналитической выкладки, на которые острый и проницательный ум Вырина всегда был горазд.

Он затянулся тонкой, женской на вид сигареткой и задумчиво выдохнул идеально круглое колечко сизого дыма.

— Насколько мне известно, в Пятизонье на сегодняшний день живут… то есть числятся…

На этих словах Вырин запнулся и хмыкнул, видя, что Штурман не может скрыть улыбки. Но что поделаешь! Вырин совершенно искренне считал металлорастения сущностями скорее живыми, нежели мертвыми, в отличие от механоидов, симбиотов и даже наноорганизмов. Для этой странной теории у Вырина были собственные и, видимо, веские основания, о которых он предпочитал не распространяться.

— …числятся порядка четырех с половиной сотен видов автонов, более-менее известных науке. Некоторые даже вполне сносно описаны в определителях металлорастений… Так вот насчет описаний… Получается, ты сумел определить точный химсостав этих своих… сорняков? С восточной стороны Тройки?

— Мне помог Крамер, — соврал Юл. — Собственно, он и провел анализ. В одной из боевых машин Ордена по счастливой случайности сыскался полевой химанализатор.

— Угу, — кивнул ученый, всем своим видом давая понять, что не поверил. — Значит, остается последний и самый главный вопрос…

— Что у меня в канистре?

— Что у тебя в канистре, — согласился Вырин.

— Предупреждаю, это длинная история, — сказал Штурман, в глазах которого вмиг проснулись веселые бесенята.

— Ничего, я умею слушать. — Вырин с вызовом глянул на Штурмана.

— Что касается моей канистры, то, собираясь сюда, в Чернобыльскую зону, я с ней посоветовался касательно автонов и крепостных стен, которые они образуют.

— Ты посоветовался с канистрой? — уточнил Вырин.

— Что? Нет, конечно же, нет, — улыбнулся Штурман. — Я имел в виду Пенни.

— Когда ты говоришь «с ней», мой дорогой коллега, я сразу представляю себе всю обширную научную сеть Комитета Судного Дня, где твоя красотка работает, — сухо сказал Вырин. — Для меня, знаешь ли, и Пенни, и Комитет — одно и то же. Не знаю, хорошо ли это.

— Для меня — хорошо. Для тебя — не знаю… Так вот, именно благодаря Пенни мы имеем массу полезного. Например, рецепт содержимого этой канистры, — продолжал Штурман. — А происходит содержимое этой канистры как раз из научных архивов, доступных лишь спецслужбам. Говорят, в те архивы наш чудо-рецепт попал из хранилища одной заштатной научной библиотеки в занюханном европейском городишке Копенгаген, где лежал-полеживал под грифом «Материалы, не имеющие реальной научной ценности»… Если бы не Пенни и ее связи в информаториях ООН, я бы никогда не добрался до такого раритета.

— Что ж, подобное иногда случается. — Вырин задумчиво поскреб пальцем щеку.

Он — по всему было видно — всегда втайне мечтал наложить лапу на какие-нибудь архивы. Пусть даже «не имеющие реальной научной ценности».

— Помимо связей Пенни, нам понадобились пара звонков в Южную Америку и доступ к дипломатической почте. Результат же, как видишь, намного превзошел все наши ожидания…

Штурман подхватил с земли канистру и дружески протянул ее Вырину.

— Вот он, жидкий привет с далеких берегов перуанской реки Пирене! Внутри этой емкости плещется реальный шанс захватить Тройку. Захватить малой кровью!

Прежде чем навсегда бесследно сгинуть в дебрях Латинской Америки, бравый полковник британской армии и один из лучших военных топографов начала двадцатого века Харрисон Фосетт успел снарядить семь экспедиций. Немало свободолюбивых, но не слишком богатых государств бассейна Амазонки и ныне обязаны ему точностью своих государственных границ.

Восьмая экспедиция стала для него последней: Фосетт пропал вместе со старшим сыном и верным помощником. Чтобы пролить свет на исчезновение «южноамериканского Ливингстона», его младший отпрыск Брайан впоследствии опубликовал отцовские дневники с подробным описанием всех семи предыдущих экспедиций.

Оказалось, что кавалер Золотой медали августейшего Королевского географического общества в Лондоне и высших наград целой кучи южноамериканских правительств, плативших ему жалованье, многие годы искал на этом континенте свидетельства существования великой працивилизации, которая вполне могла положить начало государствам тех же инков и майя. В одном из таких путешествий полковник услышал странный рассказ человека, совершившего рейд по перуанским джунглям в бассейне реки Пирене.

— Лошадь этого человека потом весь день хромала, — говорил Штурман, глядя в недоверчивые, сощуренные глаза Вырина. — Оказалось, что ее подковы проржавели в хлам. Всего за несколько часов! Так, что в них зияли сквозные дыры! Подобное произошло и с его шпорами. Полковник спросил одного местного, и тот, знаешь, что ему ответил?

Вырин на минуту смежил веки, пожевал губами как карась. А затем бросил одно лишь слово:

— Трава.

Штурман посмотрел на своего коллегу с нескрываемым уважением.

— Точно. Как ты догадался?

Разумеется, ответом ему было насмешливое молчание.

— Местный спросил, не продирался ли тот часом сквозь густые кусты со стелющимися по земле ветками и очень мясистыми листьями, — сказал Юл. — Путешественник и впрямь вспомнил такие листья. А местный тут же уверенно заявил, что именно эти кусты сожрали железо шпор и подков. По его словам, сок мясистых листьев использовали еще инки, когда строили свои пирамиды. Чтобы размягчать камень и наносить на него барельефы.

— И все это тебе рассказала госпожа Квин, — после короткой паузы полуутвердительно произнес Вырин.

— Все это я прочел в архивах отца биомеханики Йозефа Дирле, который немало сил положил на исследование этого загадочного сока. А вот архивами я завладел благодаря госпоже Квин.

— Я и до всяких архивов слышал, что в природе будто бы существуют растения, сок которых способен растворять поверхность твердых горных пород, — задумчиво произнес Вырин. Его сигаретка давно погасла, и теперь он рассеянно гонял ее по углам рта, нервно кривя губы. — Возможно, гранит. Болтают даже о базальте. Хотя этому я не верю. Но я собственными глазами видел древний храм-крепость инков…

Вырин говорил бесстрастно, но по ритмичным сжатиям его кулаков Штурман знал: Вырин сейчас нервничает. И размышляет о своей выгоде — впрочем, это уж как всегда.

— Стены храма были сплошь украшены резными барельефами, сложными и разнообразными — причудливыми, как татуировки на руках у дуролома Семенова. Линии барельефов были тонкими, по-ювелирному тонкими!

Вырин усмехнулся.