Повелитель Хаоса. Том 2 - Илья Соломенный

Образы исчезли из головы так же быстро, как появились, и я нахмурился.

Нет, не вкуриваю…

Почесав затылок, я посмотрел на Фырка, который так и сидел передо мной, буравя руны подозрительным взглядом.

— Ну и что ты на это скажешь, рыжий? — спросил я, — Есть идеи?

Фырк склонил голову набок.

— Мряф.

И в следующую секунду звук… повис в воздухе!

Я не знаю, как ещё это описать. Обычно слова рыжего пройдохи просто звучали и исчезали, как любой звук. А сейчас, едва вырвавшись из пасти, они будто зацепились за что-то, вытянулись в тонкую светящуюся нить, закрутились… И сложились в буквы!

Кривые и неровные, правда, скачущие вверх-вниз, будто их писал первоклассник — да и то, левой ногой. Часть букв была повёрнута не в ту сторону, часть налезала друг на друга, а одна вообще висела отдельно, где-то сбоку.

Но я смог их прочитать.

«ВЫГЛИДИШ ЕЩЁ ХУЖЕ ЧЕМ ОБЫЧНА»

Надпись повисела перед моим взглядом пару секунд, мигнула и рассыпалась золотистой пылью.

А у меня просто отпала челюсть.

Фырк, впрочем, тоже сидел с таким видом, будто его по голове чем-то огрели. Лисо-кот вытаращил глаза и тоже смотрел на то место, где только что была надпись.

— Ты… — выдавил я наконец, — Ты сейчас… Это ты сказал?

Фырк медленно перевёл взгляд на меня.

— Фыр-р-р, — протянул он.

«А КТО ЕЩЁ, БОЛБЕС?»

Я открыл и закрыл рот снова и, не выдержав, расхохотался. Смеялся несколько минут, прежде чем успокоился, вытер слёзы и снова обратился к рыжему:

— Значит, ты меня понимаешь?

— Фырк.

«ВСЕГДА ПАНИМАЛ. ЭТО ТЫ ТУПОЙ»

— Ах ты ж… — я снова хрюкнул от смеха, — Ну спасибо!

— Мррф.

«ЕСТЬ ХАЧУ»

— Кто бы сомневался…

Перевод, значит… Охренеть, просто охренеть… Я могу понимать аномалии! Ну, по крайней мере, разумные, которые вообще способны что-то «говорить», пусть даже фырканьем.

Офигеть.

Нет, правда — офигеть!

А ведь Зверева упоминала что-то такое, в тот день, когда меня выпустили… Как она тогда выразилась — «сможешь быть переводчиком для аномальных существ, например»? Ну вот, получите-распишитесь. Пророчица, блин.

Интересно, это я теперь вообще с любой аномалией могу договориться?

Не, вряд ли… Наверняка это работает только с аномалиями-существами. О чём разговаривать с микроволновкой той же? Хотя… Надо будет проверить, однозначно!

— Так, ладно, надо разобраться с оставшимся левел-апом…

Я перевёл взгляд на третью руну, у локтя.

Нити дрогнули, перестроились: «Сдвиг».

И всё — никаких образов, никакого понимания.

— Странно…

Я коснулся руны пальцем — ничего. Надавил посильнее — так же безрезультатно. Попробовал сосредоточиться на ней в концентрации, «потянуть» за её нити, как тянул за струны аномалий. Натянулись-то они послушно, но тут же скользнули обратно.

— Ладно, зайдём с другой стороны.

Я поднял с земли небольшой камешек, положил на ладонь, уставился на него и подумал: «Сдвиг!».

Нифига.

Подумал ещё раз, громче — если так вообще можно сказать о мыслях.

Камешек лежал на месте.

Я попробовал «сдвинуть» его взглядом. Попробовал представить, что он перемещается. Попробовал зажать в кулаке и разжать, надеясь, что он куда-нибудь денется.

Сероватая хреновина упорно лежала на ладони, а руна у локтя едва ощутимо кольнула, как от слабого разряда статики — и затихла.

— Да ну тебя, — вздохнул я и выкинул камешек в кусты.

Фырк проводил его взглядом.

— Фырк.

«НЕ ПАЛУЧИЛАСЬ»

— Спасибо, кэп, — буркнул я, — Сам вижу.

Ладно, ничего страшного. Два из трёх — тоже неплохой результат. А с третьей руной разберусь позже. Почитаю что-нибудь, поищу. Может, это вообще что-то, что откроется потом, когда подрасту?

Кстати, о «подрасту»…

Я прислушался к себе, и вдруг понял, что внутри было… просторнее. Странное ощущение — будто кто-то раздвинул стенки комнаты, в которой я жил всю жизнь, и теперь в ней стало больше воздуха. Резерв энергоманипуляций? Потолок класса? Учебники называли это по-разному, но смысл был один.

Подспудно я понимал, что всё-таки взял второй класс! Узнаю точно на следующей проверке, и пока лучше даже не загадывать, но ощущения были именно такими — что я стал сильнее!

Встав, я охнул, и ухватился за ствол вяза. Ноги затекли и подкашивались, голова слегка кружилась, а во рту был привкус крови. Интересно, сколько я тут просидел? Солнце уже явно перевалило за полдень — так что даже больше, чем пару часов…

Я ещё раз посмотрел на руку и увидел, что руны стремительно бледнели — медленно уходили под кожу, становились всё тоньше, всё прозрачнее. Минута — и от них остались только едва заметные светлые линии, как старые зажившие царапины. Если не знать, что там что-то есть — и не заметишь.

А вот в концентрации они вспыхивали, как и прежде, чёрно-золотым.

Ну хоть так, без лишнего пафоса. А то что-то пока не хочется всем подряд объяснять, откуда у меня на руке гламурные иероглифы…

Я подхватил рюкзак с пустым кейсом и полез наверх, из оврага, через ту же крапиву. Фырк трусил следом.

— Мряф, — донеслось сзади.

Я обернулся.

«ЕСТЬ ХАЧУ. ОЧЕНЬ»

— Да понял я, понял! — рассмеялся я, — По дороге зайдём в магаз, куплю тебе колбасы. Проглот…

— Мрррфрк!

Надпись на этот раз получилась такой корявой, что я её не разобрал. Но, судя по тому, как рыжий припустил вперёд, это было что-то очень одобрительное.

* * *

Артём Соколов. Загородное поместье Соколовых, Московская область,

городской округ Мытищи, деревня Ульянково.

Кабинет отца Артём с детства не особо любил.

Не за что-то конкретное — по совокупности причин, скорее. Высокие потолки с лепниной, тёмное дерево панелей, тяжёлые бархатные шторы, которые никогда не открывались до конца, отчего даже в самый солнечный день здесь стоял полумрак. Запах кожи, дорогого табака и алкоголя.

На стенах — фотографии. Отец с министрами, отец с генералами, отец с каким-то иностранным президентом, имени которого Артём даже не знал. Отец на открытии нового корпуса «Пересвета». Отец, отец, отец!

И ни одной фотографии Артёма.

В углу, под стеклянным колпаком на подставке из чёрного мрамора, лежал нексус. Огромный, с кулак, тускло-багровый — и давно мёртвый. Это был первый нексус, который отец когда-то добыл, ещё в те времена, когда «Пересвет» был маленькой охранной конторой на задворках Москвы.

Трофей — и напоминание о том, с чего всё начиналось.

Сам Валерий Геннадьевич Соколов — худой, широкоплечий мужчина за пятьдесят с короткой стрижкой чёрных с проседью волос, аккуратно подстриженной бородой и мощными бровями — сидел за массивным письменным столом и читал что-то на планшете. И читал он медленно,