Иар Эльтеррус - Иная терра

— Много проблем это дает, — пробормотал Коста вслух, быстро набирая текст короткого послания.

«Теодор, нужно срочно встретиться. Коста».

— Что случилось? — вместо приветствия спросил немец.

Крылатый внимательно посмотрел на собеседника. Лицо Майера частично скрывал капюшон, и Коста подумал о том, что большая часть их встреч почему-то случается в дождь.

— Если ты еще раз соберешься делать мою работу — потрудись сделать ее качественно, — бросил он.

— Что ты имеешь в виду? — кажется, Теодор не знал.

Впрочем, он достаточно хорошо владел собой и своей мимикой, чтобы не подать виду.

— Вертаска.

— И что не так с Вертаском?

— Только то, что он жив.

А вот теперь немец удивился. Ну, или сделал вид, что удивился?

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Вот черт. А мне казалось, я хорошо его убил!

— Ударил ножом в сердце и ушел — это, по-твоему, называется «хорошо убить Повелителя»? Хоть бы голову ему отрубил, что ли.

— Головы рубить — это не моя специализация, — едко парировал Майер.

Он выглядел удивленным и уязвленным, но Коста ему не верил. Сам не знал, почему, но не верил.

— Оно и видно.

— Как вышло, что он жив?

— Связался с Нойнером, тот прилетел на следующий день. Скорее всего, Нойнер теперь займет место Вертаска, и мы вместо умного, но осторожного, и через это — сдержанного Повелителя получим неуправляемого и непредсказуемого психа, от которого даже Пражски не всегда знает, что ожидать. Ты этого хотел?

— Вообще-то нет, — признался Теодор, и Косте показалось, что он говорит правду. — Но, если честно, такая картина мне нравится больше. Нойнер, в отличие от Вертаска, может оказаться вменяемым. В том плане, что с ним удастся договориться.

— Ты собираешься с ним сотрудничать? — холодно спросил Коста, отступая на полшага.

— Почему бы и нет? После устранения Вертаска во главе Братства вполне может встать именно Нойнер, а он — гораздо лучше Вертаска. Например…

— Я не хочу этого знать, — крылатый покачал головой. — И… я не должен этого говорить, но в знак того, что мы были на одной стороне, я скажу тебе: я начинаю охоту на Нойнера. Он совершил достаточно, чтобы я обезглавил его еще десять лет назад, но тогда у меня не было возможности. Сейчас она есть.

Теодор тяжело вздохнул. Сбросил капюшон, подставляя светлые волосы дождю. Посмотрел на собеседника, еще раз вздохнул.

— Ничего не получится. Вчера мне пришло письмо от Кейтаро. Он категорически запретил трогать кого-либо из Повелителей до его особого распоряжения, и велел максимально воздерживаться от каких-либо контактов с ними. Видимо, ему тоже не пришлась по нраву моя самодеятельность.

— И ты, разумеется, послушаешься? — очень тихо спросил Коста, глядя Майеру в глаза.

«А ведь он даже не представляет себе, сколько всего сейчас зависит от его ответа», подумал он.

В первое мгновение Теодор подумал, что он ослышался. Потом на секунду его охватила радость — вдвоем, пусть даже и с этим убийцей, он имеет шансы добиться своего, получить свободу от Кейтаро. А в следующий миг предчувствие мокрой и холодной змейкой скользнуло по позвоночнику: крылатый всегда был верным псом Кукловода. На памяти Теодора, он ни разу не поставил под сомнение ни одно слово, он беспрекословно выполнял любые приказы японца, приводил в исполнение вынесенные приговоры — даже когда они казались совершенно несправедливыми. Коста безгранично предан Кейтаро.

А еще Теодор прекрасно понимал, что его враг, во-первых, очень умен, а во-вторых, прекрасно осведомлен о том, как Теодор к нему относится. До поры Кукловод держал его на длинном поводке, позволяя думать, что поводок можно порвать, ошейник стянуть, а руку, поводок держащую — укусить. Но откуда знать, когда Кейтаро решит, что пес зарвался? Когда сменит полоску плотной кожи на стальной строгий ошейник? Когда? В любой момент. И, быть может, именно сейчас и настал этот момент. Вопрос Косты — провокация. Если сейчас сделать вид, что отступился от своих замыслов, покорился судьбе — еще есть шанс сохранить длину поводка. А там можно что-нибудь еще придумать.

— Разумеется… —..А ты — нет? — Теодор как-то весь подобрался, словно готовясь к атаке, глаза его сузились.

Коста подавил вздох разочарования. А ведь в какой-то момент он подумал, что Майер тоже может бросить Закону вызов! Немец силен, умен, справедлив и честен, он достойный человек… насколько вообще можно оставаться достойным человеком, служа Закону. Да, Теодор мог бы стать хорошим союзником. Мог бы. Но не станет. И Коста не даст ему повода донести Кейтаро о странных изменениях в поведении крылатого.

— Именно такого ответа я и ждал, — на душе было погано. — Что ж, оставим Повелителей в покое. Пока что.

— Пока что, — с мрачным удовлетворением повторил за ним Майер.

— Да, еще. Хотел спросить: ты утвердил кандидатуру своего ученика?

Теодор помрачнел еще больше. Но Коста молчал и ждал ответа, и ему пришлось говорить.

— Нет. Я спрашивал несколько раз, но все мои письма были проигнорированы.

— И он хочет, чтобы мы не трогали Повелителей.

— Я способен сложить два и два, — огрызнулся немец.

— Это хорошо, — кивнул Коста. — Потому что у меня почему-то получается пять.

Если бы он имел возможность выбирать между силой и искусством, между тяжелым мечом и легкой, быстрой шпагой, между грубой атакой в лоб и изящным фехтовальным приемом, он бы обязательно выбрал последнее. Наверное, потому, что сама жизнь лишила его возможности выбирать. Семь лет обучения, семь лет упорных тренировок, развития в себе Дара, труд, сравнимый с попыткой взрастить в иссушенной пустыне влаголюбивый побег. И все напрасно. Сколько было надежд, сколько было чаяний, и все их перечеркнул спокойный, даже равнодушный голос старого монаха.

— Ты похож на огромный каменный топор доисторического человека, — сказал он. — Таким топором можно сокрушить человека, но нельзя даже обтесать бревна для постройки дома. Ты как лавина, сходящая с гор в плодородную долину, сметающая на своем пути деревни и уничтожающая посевы, но неспособная творить — только разрушать. Чистая сила, грубый деструктивный инструмент.

Твой напор почти невозможно остановить, но больше ты ничего не можешь. Сознание охватила неведомая до сих пор багряная ярость, и он ударил, всей своей силой, всем собой, выплескивая себя в этой ярости — но не смог достичь цели.