Небесный эфир 1-5 - Павел Николаевич Корнев
— Ваш слуга — сарцианин? — спросил вдруг Вильгельм, остро глянув на меня.
— Он принял истинную веру. Вот свидетельство.
Молодой человек с кислой миной принял потертый листок и сразу отложил его в сторону, не став даже смотреть. Сарциан в империи лишь терпели, не более того. Принявшие истинную веру дети ветра селились в городах и промышляли разными сомнительными с точки зрения обывателей делами, а их погрязшим в язычестве родичам воспрещалось вести оседлую жизнь, и они колесили по княжествам и графствам, составляя конкуренцию бродячим циркам, да еще попрошайничали и воровали все, что плохо лежит. В землях догматиков соплеменников Хорхе считали людьми второго сорта, а южнее Длинного моря лучшее, что их ждало, — это петля.
Увы, больше других пострадавший от солнцепоклонников народ слишком закоснел в своих языческих традициях и потому оказался не готов принять свет истины. Мне было их искренне жаль… пока я не вспоминал о кошеле, срезанном однажды с пояса наглой шумной детворой.
Вон Ларсгоф отложил мои документы на край стола, взял протокол показаний и принялся читать вслух:
— «В первый день десятого месяца года семьсот семьдесят четвертого от Воссияния пророка на почтовой станции в селении…»
Голос у Вильгельма оказался чистый и сильный, он открывал ему дорогу в любой церковный хор, и от этой мысли я расплылся в невольной улыбке, благо загодя прикрыл рот ладонью, имитируя зевок. Веко молодого человека дернулось; к столь явной демонстрации пренебрежения со стороны собеседника он готов не был и потому сначала сбился, а потом непозволительно зачастил.
— Право слово, сеньор, — не отказал я себе в удовольствии плеснуть масла в огонь, — я прекрасно помню свои слова.
— Имейте терпение! — потребовал Вильгельм и ткнул аккуратно подстриженным ногтем в нужную строчку. — Вот! Здесь написано: «Выстрелил из пистоля»!
— Так и было, — подтвердил я. — Что вас смущает?
— Ученому сословию дозволено владеть короткими и длинными клинками, а во время путешествий — и арбалетами, но никак не огнестрельным оружием!
— У меня есть патент.
— Вы забыли об этом упомянуть!
— Никто и не спрашивал.
— Позвольте…
Я протянул патент, подумав, что мне и самому не мешает посмотреть, если так можно выразиться, верительные грамоты собеседника.
После внимательного изучения документа Вильгельм попытался выпытать, каким образом простой лиценциат сумел выправить себе патент на огнестрельное оружие, но я лишь разводил руками и ссылался на имперское законодательство. А под конец и вовсе спросил:
— Сеньор, вы меня в чем-то подозреваете?
— Вовсе нет, — пробурчал вон Ларсгоф и вновь обратился к протоколу. — После схватки с разбойниками вы побежали в лес. Зачем?
— Показалось, там был кто-то еще.
— И вы решились его преследовать? Один?!
Я развел руками:
— Ну вы же знаете — горячка боя. Едва ли я осознавал, насколько все это опасно.
— Вы нагнали его?
— Нет.
— Но ваши спутники слышали выстрел, — попытался загнать меня в угол вон Ларсгоф. — И вы вернулись с чужим плащом!
— Промахнулся. Не хватает практики, знаете ли. А плащ лиходей бросил, убегая.
— И это все?
— А что еще? — невинно поинтересовался я.
Вильгельм насупился, но быстро унял раздражение и сменил тему:
— Вы не заметили ничего необычного?
— Будьте любезны уточнить вопрос, — беспечно улыбнулся я, внутренне так и подобравшись.
— Сбежавший разбойник не использовал магию? — в лоб спросил потерявший терпение вон Ларсгоф.
Я мысленно покрыл болтливого южанина самой отборной бранью. Ну чего ему стоило держать язык за зубами? Но виду не подал и лишь развел руками:
— Колдовство? Откуда мне знать? Я обучался на факультете свободных, а не тайных искусств!
— Сеньор вон Черен! — отчеканил Вильгельм, позабыв о надлежащем обращении. — Вы не вполне откровенны со мной!
— Бросьте! Неужели вы всерьез полагаете, будто я в здравом уме кинулся бы преследовать колдуна? Это же абсурд!
Вон Ларсгоф попытался зайти с другой стороны, я мило улыбался и стоял на своем. Собеседника интересовали причины гибели двух разбойников, на теле которых не обнаружили никаких повреждений, и мне оставалось лишь округлять глаза в притворном изумлении. Было непонятно, с какой стати о возможной темной волшбе выспрашивает человек бургграфа, а не уполномоченный на то здешним епископом каноник. Какое-то время мы пытались вызнать секреты друг друга, а когда беседа стала больше напоминать фехтовальный поединок, я решительно поднялся из-за стола:
— При всем уважении, сеньор, не вижу смысла продолжать этот беспредметный разговор.
Я нисколько не опасался, что меня попытаются задержать и уж тем более — отконвоируют в городскую тюрьму, поскольку ученое сословие было выведено из-под юрисдикции как светских, так и церковных властей. Мало кто решится пойти на прямое нарушение закона по столь надуманному поводу.
Вильгельм вон Ларсен лишь покачал головой и объявил:
— Я умываю руки.
И сразу за моей спиной распахнулась дверь! Я не знал, что именно помешало Хорхе подать условный знак, не стал даже гадать. Быстро шагнул к стене, развернулся, да так и замер с ладонью на рукояти кинжала.
Первым в комнату шагнул загорелый усатый бретер, распахнутый плащ которого не скрывал ни пояса с кинжалом и шпагой, ни перевязи с парой колесцовых пистолей. Головорез сразу отступил в сторону, освобождая дорогу рыжеволосой девушке лет двадцати в темно-синем дорожном платье. На ее пальце золотом и янтарем желтел массивный университетский перстень. Колдунья из истинных!
Незнакомка приветливо улыбалась, но синие глаза поблескивали двумя осколками льда, а эфирное тело буквально разрезало незримую стихию. Она явно держала наготове какое-то заклинание, но заставила меня убрать руку от кинжала вовсе не угроза магического поединка. Дело было в худощавом дворянине, вставшем в дверях.
Я прекрасно помнил этого сеньора по Лаварской кампании — наши отряды были какое-то время расквартированы неподалеку, — да и в мирной жизни тоже доводилось встречаться. И не могу сказать, что об этих встречах остались светлые воспоминания. Рихард Колингерт — капитан лиловых жандармов и личный порученец статс-секретаря Кабинета бдительности барона аус Баргена был не самым приятным в общении человеком. При этом внешностью весьма походил на каноническое изображение пророка: высокий и стройный, с благородным волевым лицом, вьющимися каштановыми волосами и короткой ухоженной бородкой, в которой пробивалась ранняя седина.
— Маэстро… Сеньоры… — слегка поклонился я, переборов замешательство.
Рихард небрежно отмахнулся, направился в обход стола, и Вильгельм с явной неохотой освободил ему место. Капитан лиловых жандармов опустился на стул и холодно поинтересовался:
— Не пора ли покончить с маскарадом, вон Черен?