Андрей Щупов - Приглашение в ад

— Давай, давай! И аккуратней там с фрикционами!

Что такое фрикционы, Санька представлял себе довольно смутно, но слово звучало авторитетно, а авторитетную речь Санька очень даже уважал.

Дверь была хлипкой и доверия не внушала. Именно за такими дверями доброхоты в цепях и без цепей оставляют на растяжках гранаты. Очень удобно для сверхдальних путешествий. Открыл, сосчитал до трех — и ау-ау, где вы, братья-ангелы?… Вадим однако рискнул и, распахнув дверь ногой, быстро вошел в подъезд. В квартиру Паучка стукнул условной дробью. Между делом осмотрелся. Старик часто менял квартиры, о всех своих новых адресах оповещая своевременно. И во всех его конурках наблюдалось одно и то же: убогая обстановка, первый этаж, возможность выхода на обе стороны дома. Паучок был не только великим партизаном, но и великим конспиратором.

Вадим снова постучал. В дверной глазок с той стороны заглянули, а через секунду загремели отпираемые засовы. Существо с куцей бороденкой, обряженное в ветхую одежку, щербато улыбнулось. Вадим улыбнулся в ответ.

— Здорово, анахорет!

— Заходи, Вадик, заходи! А я-то перепугался, чай вон на кухне даже разлил.

Пожав потную ручонку, Вадим прошел в квартиру. Ничего особенного, только на диване ворох смятых ассигнаций, на журнальном столике спиртовка, на которой старик разогревал утюжок. Страстью старика было собирать деньги и прятать. Прежде чем прятать, Паучок сортировал ассигнации по номиналу и тщательно разглаживал. Мятых купюр он не любил. Он и людей оценивал специфически. Про кого-то говорил: «А что с него взять, он все равно что трояк рваный!» Про того же Пульхена, например, отзывался с боязливым уважением: «О, это валюта!..» Словом, старикашка был еще тот и цену жизни знал лучше многих.

Проходя мимо дивана, Вадим прищелкнул по многорублевой стопке.

— Не надоело?

— Что надоело?

— Как что? Бумагу коллекционировать.

— Какая же это бумага? Это денежки, Вадик! Добротные денежки!.. — стряхивая хлебные крошки с усов и бороды, Паучок укоризненно покачал головой. — Денежки, Вадик, они — завсегда денежки. Хоть, значит, при любом строе. Кто знает, как оно дальше обернется, а с ними хоть какая-то надежа.

— Да уж, оптимист! — Вадим осторожно отогнул штору, бегло осмотрел улицу. Заглянув на кухню, одним движением сгреб со стола кубики сахара. Разумеется, в собственный карман.

— Вадик, ты чего?

— Да так… Больно кучеряво живешь!

— Так ведь у меня эта… Как его? Грыжа. Еще со старой работы. Мне питание нужно. Полноценное.

— У тебя грыжа, а у меня дети. Много детей. И им, представь себе, тоже необходимо питание. — Вадим ухмыльнулся. — Странно, да?

— Что ж тут странного… — Паучок пожал плечиками. — Дети — они тоже человеки.

— То-то и оно… Ого! А это что еще за номер? Раньше ты вроде не вооружался, — Вадим заметил в маленькой комнате прислоненную к стене двустволку.

— Так то когда было! Раньше я вообще не запирался. Потому как беден был и что с меня было взять? А нонча люди чести не ведают. Сперва палят, потом спрашивают. Только и признают — что силу.

— Умнеешь, Паучок!

— Теперь все умнеют. Иначе нельзя. Потому что люди, как звери, а звери, как люди. Собак вон диких сколько расплодилось. И ловят их, и отстреливают, а все бестолку. Хуже волков стали. Или воронье то же… Иду давеча по улице, и вдруг — рык, гавканье! Я за палку, озираюсь. Никого. Шаг шагнул, и снова рык — да не откуда-нибудь, а сверху. Гляжу, а там ворона! Представляешь? Вот ведь как приноровилась, подлость летучая!

Откуда-то из подмышки Паучок вынул миниатюрный счетчик Гейгера, продемонстрировал Вадиму, словно больной, показывающий градусник.

— А тут что — тут жить можно. Хороший район, спокойный.

— Ага. Если не считать того, что еще месяц назад все здешние подвалы были полны плесени.

Паучок довольно закивал головенкой.

— Вот и разбежался народец с перепугу. В центре вас, как огурцов в бочке, а здесь никогошеньки. А грибок тутошний, между прочим, того. Поцвел, поцвел, да и заглох.

— Это потому, что выжгли его тогда. Потому и заглох… — Вадим подцепил купюру, покрутил перед глазами. — Да… Гляжу я на тебя, Паучок, и удивляюсь. Кругом голод, люди от пуль, эпидемий мрут, а к тебе ни одна холера не пристает. Сахарком вон балуешься, усы отрастил.

— Чего ж усы… Усы — они сами по себе. — Паучок удивленно потрогал у себя под носом. — А убивать меня — рука не поднимется. Или патрон пожалеют. От заразы ить тоже надо бегать. Дымом окуриваться. А сахар — так это как повезет. Я, к примеру, за тараканами наблюдаю. Они хоть и звереныши, но хитрые! И тут главное — не спугнуть. Они лучше любой собаки чуют, где радиация, а где жратва. Так что, куда они, туда и я.

— Слушай, Паучок! А может, тебе лекции читать? Перед публикой? О голоде, о тараканах.

— А что? И смог бы. Очень даже просто. Особенно если не за так. Я и про бомбежку могу советов надавать. Хоть даже тебе.

— Ну да?

— А как же! Ты вот раздеваешься, когда спишь, а я нет. И окно — вот оно — завсегда рядом. Попадет бомба, и посыплятся кирпичики. А я раз — и в окно. И все мое при мне. Вот и соображай головушкой молодой.

Вадим хрустнул костяшками пальцев. Самовлюбленность старика порой откровенно раздражала.

— Любишь ты жить, Паучок. Ой, как любишь! И смерти, верно, боишься?

— Кто ж ее не боится? — хозяин суетливо зачесался, погружая руки в ветхое, понадетое в несколько слоев тряпье. — Может, оно и не страшно — помирать, да уж больно охота досмотреть. Чем, значит, все кончится.

Паучок поджался, встретив тяжелый взгляд Вадима.

— Я, Вадик, это… Мне бы в туалет, ага? — он метнулся в прихожую, торопливо щелкнул задвижкой.

Вадим снова приблизился к окну, попробовал наощупь шторы. Пыль. Жирная, многолетняя пыль. Грязь была там, где обитал Паучок, и там, где был Паучок, обитала грязь. Уравнение с двумя неизвестными. Хотя… Почему же неизвестными? Очень даже известными, потому как и сам Паучок представлял собой разновидность человеческой грязи. «Больно уж охота досмотреть…» Разумеется. Это ведь лучше любого кино, — раздвинул шторы и гляди, наслаждайся! И проблем никаких с жилплощадью. Когда две трети населения вымерло, жилищный вопрос решается сам собой. Так было, наверное, и в блокадном Ленинграде. Холодно, голодно, пусто.

Вадим обернулся к двери туалета.

— Эй! Ты там веревку проглотил? Или романом зачитался?

— Ага, «Войну и Мир» Льва Филимоныча…

— Почему — Филимоныча?

— Потому что потому, — голосок Паучка дрожал. — Ты, Вадик, не петляй. Мне про жизнь и смерть не надо рассказывать. Хочешь что спросить, — спрашивай.