"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Благородные дома. Лорды и леди. — Он и начал так, будто благодарил за приём. — Совет обвиняет лорда Дейна в измене. Слово у ворот сказано, и повторять его я не стану: вы его слышали, а слово, которое повторяют, дешевеет. Я скажу вам, из чего оно сделано.

Он поднял руку. В руке не было ничего: ни бумаги, ни списка.

— Восемь лет. Одиннадцать раз Совет просил у этих стен человека. Вежливо, по форме, за подписью. И одиннадцать раз получал ответ, тоже по форме и тоже за подписью: умер. Сердечная немощь. Горячка. Упал с лестницы. Утонул: озеро рядом, я понимаю. Ректор Дейн хоронил разнообразно и с большим вкусом, и бумаги у него были прекрасные. Я читал их все. Ни одной помарки за восемь лет. — Он улыбнулся домам, тепло, каждому. — И ни одного покойника.

Он дал этому лечь. На стульях не шевельнулся никто, и это тоже было ему на руку: он умел ждать, пока тишина сделает его работу.

— Совет верил дому Дейн. Три века верил, и дом Дейн пользовался этим восемь лет. Одиннадцать человек, которых просил Совет, по бумаге мертвы. Одну из них Совет нашёл живой, в Броде, у печки. Сколько их осталось на свете и где они, Совет не знает. Это знает лорд Дейн, и это единственное, чего он у нас не отнял. Лорд Дейн скажет вам, что он их спас. Я скажу проще. Он их спрятал. От вас. От Совета, который и есть вы, лорды и леди, и никто другой. Он решил за вас, кому в этой стране быть мёртвым по бумаге и живым по правде, и решал так восемь лет, ни разу не спросив. Это и есть измена. Не громкое слово. Тихое. — Он опустил руку. — Бумаг я вам показывать не буду: бумаги у лорда Дейна лучше моих. Совет покажет вам людей.

И он назвал имя:

— Тилла.

Она вышла с крыльца сама, до того, как за ней пошёл вежливый, с узлом на два узла, который из руки не выпускала. Прошла через двор, мимо рядов, мимо Айры, не повернув головы, поднялась на помост и остановилась перед стулом.

Кот встал раньше, чем она подошла.

Не спрыгнул: встал, потянулся всем хребтом и сошёл с сукна на дуб, уступая место старшей, и сел рядом со стулом. Тилла села и положила узел у ноги. Положила обе ладони на колени, и Кот, само собой, тут же полез на эти колени и улёгся. Тилла шевельнулась, устраиваясь, опустила ладонь туда, где для неё ничего не было, и оставила там. Она к этому, видно, привыкла у Марги: тепло на коленях бывает, откуда, не спрашивают.

— Имя? — спросила Альена.

— Тилла.

— Дом?

— Был.

— Вы живы?

— Жива.

Дейрус подождал, пока дома поглядят. Дома глядели: на платок, на руки, на узел у ноги. Живая женщина сидела на стуле и глядела в ответ без выражения, как всё, что делала, и Айра вспомнила, как та ела суп за столом, где её только что назвали мёртвой, единственная, кто ел.

— По бумаге дома Дейн, — сказал Дейрус, — эта женщина умерла восемь лет назад. Сердечная немощь. Погребение не указано. Восемь лет она лечила людей травами в Броде и за перевозом. Совет нашёл её по дыму из трубы. Мёртвые не топят. — И ей, мягко: — Кто вас вывел из этих стен?

— Не спрашивала.

— Кто прятал вас восемь лет?

— Мне ставили миску. Я ела. Кто ставил, не спрашивала: у миски не спрашивают.

Ивар на неё не смотрел. Она на него тоже. Этому правилу они, похоже, выучились в один день, восемь лет назад, и держали его при всём Совете так, будто Совета тут не было. Дейрус это видел.

— Лорд Дейн, — сказала Альена.

Ивар не повернул головы к ней. Он глядел на дома, на гербы, на сапоги, и ответил им, всем, так же коротко, как отвечал на всё:

— Да. Прятал. Одиннадцать. Все живы.

Стулья не скрипнули. Скрипнул дуб под стульями: кто-то на помосте переставил ноги. Совет привёз одного живого, чтобы показать, что бумаги врут, а ему вернули одиннадцать, разом, и он вроде бы не был к этому готов. Так бывает с человеком, который принёс в лавку одну монету, а сдачу ему отсчитали медью, всю до медяка, при народе. Лорд Кессельроде, второй с края, поглядел не на Ивара. Он опустил глаза вниз, в ряд Клинка, где стоял его сын, вычеркнутый, второго курса, и смотрел на него как на вещь, которую вычеркнули, а она стоит и не думает исчезать.

Вот оно. Никандр говорил: живые пугают. Никого он не пугал, он сказал «все живы». А на стульях уже считают своих.

— Одиннадцать, — повторил Дейрус, и ничего в его лице не сдвинулось. — Совет услышал. Совет приехал не за ними, лорд Дейн, и вы это знаете. Есть двенадцатая.

Он не показал на неё. Он позвал другого.

— Архе.

Архе стоял внизу, у угла помоста, лицом к дубу, с той минуты, как двор наполнился. Он стоял, как стоял у колеса кареты в тот день, у ворот, склонив голову набок, и слушал, и вокруг него уже с четвёртого часа было тише, чем во всём дворе: люди рядом с ним переставали разговаривать, не замечая, что перестали. На своё имя он не поднял головы. Он заговорил снизу, ровно, себе под нос, будто один:

— Пара. Осенью. У стоек, когда считали кровь. В этом дворе две половины одного Знака, и они слышат друг друга. Одна половина — лорд Дейн. Вторая — она.

На Айру он не поглядел. Он поглядел в пустое место рядом с ней, как глядел у стойки, когда считали кровь, и Айра не поняла, что там, и не стала понимать: у него это, видно, тоже было своё правило.

Потом он повернулся и пошёл к костру. К крайнему, где сидели кучера и где огонь уже разожгли: день шёл к сумеркам, а суд не шёл никуда. Сел лицом к огню, как сидел все недели за прутьями, и слова вернулись во двор. Кто-то в городе кашлянул. Кто-то в третьем ряду сказал «ох» и застеснялся.

— Дома слышали, — сказал Дейрус. — Вещь, о которой Совет просил дом Дейн осенью, лежит у