"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Арден был у лохани.

Он поднял голову раньше, чем скрипнула дверь. Он всегда знал, что на него смотрят, оттого что случалось это редко. На лавке у двери лежал узелок, завязанный по-дорожному, надолго и налегке: два узла, оба тугие. Кроме Ардена, в поварне никого не было: Марга стояла на раздаче, а Сарн с утра ходил по печам Корпуса с поленом, как с фонарём, и Шайза Руввен ходила за ним с кочергой.

— Ты куда? — спросила Айра.

— В город. — Арден вытер руки о полотенце. — Ты бы пришла за этим сегодня или завтра. Я подумал: лучше сегодня.

— Я не за этим.

— За этим.

Она опустилась на лавку рядом с узелком и поставила ящик на колени. Спорить с человеком, который знает, зачем ты пришла, лучше тебя самой, не стоило. Ну и незачем.

— Тебя ищут, — сказал Арден. — Значит, в городе про это говорят. Кто говорит и что говорят, я послушаю. Меня не запоминают. Мне можно.

— Через лагерь?

— Через лагерь. Они на меня посмотрят и забудут. Из всего, что я умею, это единственное, что я умею лучше тебя.

Это была правда, и Айра не стала возражать: с правдой она торговалась редко, дорого выходит.

— Гарда, у бочек, — перечислила она. — Сычуг, у жаровни. Он всё знает и ничего не даёт даром. Пава в трактире, с половником. — Она поглядела на ящик у себя на коленях и решила не уточнять. — Спроси у них. Не у стражи.

— У стражи я и не спрашиваю. Стража меня и спрашивать не станет.

— Когда пойдёшь?

— Когда у них котёл. Ты сама учила: идти, когда старший пьёт.

Он учился у неё попадаться правильно, и выучился, и теперь применял её же науку в обратную сторону: не чтобы пройти сквозь стражу, а чтобы уйти сквозь лагерь. Идти самой было нельзя: столбы читали её, Гурт сказал ей это прямо. Посылать вместо себя она не умела. На улице посылают тех, кого не жалко, а таких у неё отродясь не водилось, и Арден в этот список не входил. Она это назвала себе как есть, без торга: ей не хотелось, чтобы он шёл. И она знала, что он пойдёт.

— Вернёшься?

— Меня забывают. Это не то же, что не возвращаются. — Арден взял узелок. — Вернусь. Убыток не пойдёт.

— Почему?

— Он не хочет. Он мне сказал.

Сказал?

Айра медленно перевела взгляд на Кота.

Кот сидел у печи, на самом жару, на котором не усидит никто, кроме него, и глядел на них: он уже всё сказал и повторять не собирался.

К вечеру озёрные дрова кончились. Не в печах, в куче: последний ряд Ивар клал, когда солнце ушло за стену и двор посинел.

Айра подавала и считала. Про себя, потому что вслух он бы сказал «не считайте», а считать ей нравилось: полено, ещё полено, двадцать восемь, двадцать девять. Кот лежал на верхнем ряду, где лежал вчера: смену он сдавать не собирался. Смола на руках у неё была вчерашняя и сегодняшняя, и по запаху одна от другой не отличалась.

— Сколько? — спросил Ивар, принимая полено.

— Не скажу.

— И не надо. По губам видно.

— Тридцать одно.

— Ниже, — сказал Ивар. — Ты держишь высоко. Ряд перекосится.

Она опустила: тридцать два.

Он взял полено, положил, протянул руку за следующим. Лицо у него было рабочее: он думал про ряд, а не про слова. Он не заметил. Совсем: ни на секунду не остановился, ни на полено. Она заметила и решила, что заметила за двоих, а этого на сегодня хватит.

Тридцать третье она чуть не уронила. Не уронила: три года уличной выучки, а полено, между прочим, не кошелёк, его и ронять не страшно. Она всё равно не уронила.

Осенью он сказал ей «ты», когда не видел, и не заметил. Сегодня видел, сказал и снова не заметил. Он про себя не знал, а она знала за обоих, и это было, если по-честному, не поровну. Ладно, сегодня пусть будет не поровну. Она подала тридцать четвёртое, и он положил его правильно, и полено не съехало. Кот на верхнем ряду, кажется, спал.

Слова на сегодня он так и не сказал. Или сказал и не заметил, а она не стала подсказывать.

Тай шла через двор с пустыми руками.

Это было видно издали, как по вёдрам у Скарба: пустые в одной руке, полные в двух, а у Тай ни того ни другого. Руки у неё не знали, куда деться. Она сунула их за пояс, где ничего не было, потом в рукава, потом сложила на груди и в таком виде дошла до поленницы. Кот поднял голову, поглядел на её пустые руки и снова лёг: без половника Тай его не занимала.

Ивар как раз набрал с поленницы охапку для поварни, кивнул им обеим и понёс. Марга ждала дров, а Марга ждать не любит.

— Он сказал «ты», — сообщила Тай. Не Айре, поленнице: она глядела на ряд.

— Когда?

— Я слышала. Я от крыльца слышала. У меня на такое слух.

— Он не заметил.

— Я заметила. За двоих.

— И на доске за двоих поставила?

— Не скажу.

Про половник Тай не сказала ни слова. Она стояла со сложенными руками, глядела на поленницу, и лицо у неё было такое, будто она уже всё решила и теперь только ждёт подходящего времени доложить. Это было хуже, чем если бы она сказала. Тай, которая говорит, — это Тай. Тай, которая молчит, — это уже мама.

— Ру.

Голос с крыльца поварни был негромкий. Так зовут не через двор, а из дома. Шайза Руввен стояла в дверях, с кочергой, и снег на ступеньке под ней уже ушёл до камня.

Тай развернулась и пошла. На ходу она сунула руки за пояс, где ничего не было, и вынула обратно.

Слово было то самое. Тай подарила его Айре в первую её осень здесь, у лохани, с объяснением: огонь, ласковое, так зовут самых своих, и одно слово, а платишь за два. Айра говорила его Тай наедине, редко и по делу, и никогда не слышала, как оно звучит у той, которая его сделала. Оно звучало проще, чем