"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра ему посочувствовала. Молча: кто спит вместе с замком, тому сочувствовать вслух не стоит, обидится ещё и замки открывать перестанет.

Он открыл, и за воротцами оказался проезд, мощёный, узкий, между стеной и конюшней, и дальше туман, и в тумане ничего. Ни лагеря, ни костров, ни дороги: лагерь стоял с другой стороны стены, у ворот, а здесь стена была глухая, и за ней сразу начинался берег. Место, где ничего нет. За две недели это было, если разобраться, лучшее, что она видела. Пахло водой. Не снегом и не льдом, а водой, чёрной и незамёрзшей, как от бочки под водостоком в городе.

Тай с ней не пошла. Хотела, и очень, но за недостатком дров её поставили греть крыло Тени, а печку из дома не выносят: это Айра ей сказала сама, и Тай, на удивление, не спорила. Спорил половник: им она стукнула по столу, один раз, за двоих.

Надо будет украсть его у неё, а то в следующий раз мне по лбу им стукнет.

Зато пошли двое, и оба пришли к воротцам раньше неё. Торп стоял с тремя топорами на плече, как с вязанкой: он один во всей академии знал, где дворня держит топоры, потому что один во всей академии ходил туда спрашивать. В день исхода он сказал отцу, что рук тут меньше, и с тех пор, похоже, считал себя обязанным исправлять это лично. Кессельроде стоял рядом, без ничего, руки за спину, и ждал, когда ему выдадут. Звать его она, положим, не звала. Она сказала днём у колодца, между вёдрами, что ночью едет за дровами, и он кивнул, как кивают приказу, и вот стоял. Спрашивать, зачем он тут, было бы глупо: он учился работать, а дрова ночью были работа, каких мало.

— Ночью дороже, — сообщил он ей вместо приветствия.

— Что дороже?

— Работа. Днём носят за миску, ночью за две. Я спрашивал.

— У кого?

— У него. — Кессельроде кивнул на Торпа.

— На мельнице так, — подтвердил Торп. Скромно, как человек, который сказал правду и не ждал, что её запишут.

Ну вот. С утра учится, а к ночи уже цену знает. Быстро у них выходит, у лордов: не успеешь вычеркнуть, а он уже торгуется.

Больше она не звала никого. Ивара потому, что за Иваром смотрел лагерь: бывший ректор, пропавший с ворот на ночь, был бы у костра Архе первой новостью. Остальных потому, что телега у Гурта одна, а в одну телегу дров входит столько, сколько входит, хоть десять человек их руби.

Айра стояла на брусчатке и слушала. Слушать она умела: на улице это первое дело, раньше глаз. Из-за стены, издалека, доходил чужой лагерь, негромкий, ночной: кто-то подкладывал в костёр, лошадь переступала, дверца кареты стукнула и затихла. Всё это было по ту сторону и туда не смотрело. Сюда никто не смотрел. Здесь стена была спиной академии, а спину, как известно, сторожат хуже лица. Это она знала по себе: сзади к ней подходили куда чаще, чем спереди, и ничем хорошим это, как правило, не кончалось. Для подходивших.

Первая ночь снаружи с начала зимы. Ну то есть ещё не снаружи, я пока на брусчатке. Но брусчатка, если по-честному, уже не считается.

Телегу она услышала раньше, чем увидела: скрип колеса на стыках камня, мерный, как шаг, и фырканье лошади, которой не нравится туман. Потом из тумана вышла Ягода, и за ней телега, и на телеге Гурт, видный, с усами. Усы за зиму отросли ещё, и в тумане казалось, что телегой правят они, а Гурт при них так, для веса.

— Хозяйка, — сказал Гурт вместо приветствия, и трубка у него в зубах качнулась. — Стало быть, ночью. Я так и думал, что ночью. Ягода не думала, Ягода косится.

— Ягода всегда косится.

— Раньше не всегда. — Он натянул вожжи, и телега встала у самых воротец. — Раньше она на меня не косилась, потому что меня не было. Теперь я есть, и она этому не рада совсем. Ну да я тоже не особо.

Он оглядел Торпа с топорами и одобрительно кивнул.

— С топорами. А то я думал, руками будете. Ягода думала, зубами.

На телеге, спиной к Гурту, лицом к воротцам, сидел человек. Широкий, тяжёлый, в тулупе, с узелком на коленях, и узелок он держал обеими руками, как держат миску в очереди: чтобы не отняли. Это был Сарн.

Печник без печи, прикинула Айра, выглядит хуже, чем печник без топора: топор ему хоть дать можно. Дальше она прикидывать не стала: ей с ним ещё ехать. Лицо у него было такое, что не запоминают, и Айра его не запомнила ещё весной: тогда он стоял запертый, как вещь, под каменной печатью, и отпирала его она сама, своими руками и жаром Тай.

— Сарн.

— Долго, — сказал Сарн. Не здороваясь: он и весной не здоровался. — Я вон сколько ждал, пока отопрут.

— Отперли же.

— Он сам напросился, — объяснил Гурт. — У той женщины, к которой я его возил, печь готова, а её самой нет. Увезли. Печь без хозяйки, хозяйка без печи, а он посередине. Я ему говорю: у академии, говорят, дымит. Он и сел. Ягода не возражала.

Тилла. Гурт звал её «та женщина», а Айра знала по имени и знала, куда её увезли. На уточнение. Куда это, не знал никто.

— Дымит, — подтвердила Айра. — Скарб топит вполовину, до оттепели растягивает.

— Вполовину не топят, — сказал Сарн. — Вполовину дымят.

Это была вся его беседа. Спрашивать, берут ли его, он не стал: он уже сидел, а кто сидит на телеге, того везут.

Скарб посмотрел на него, на узелок, на пустые руки. Потом отступил от воротец на шаг и сказал ей, только ей:

— Ключ с собой. Вернётесь, отопрёте сами.

И ушёл в темноту двора, к своей поленнице, не обернувшись, и ключ остался у неё в руке, тяжёлый и холодный, с зубцами, как у большого гребня. Причесать таким гребнем можно было разве что Ягоду, и Ягода, судя по гриве, была не против.

Айра влезла на телегу, за ней Торп с топорами, за Торпом Кессельроде. Сарн подвинулся так, чтобы не подвинуться, и сел по-прежнему, спиной к Гурту, лицом к тому