Гордон Диксон - Солдат, не спрашивай

— О, как и ко всем, — ответил он. — Надо лишь понять их. У них своя манера поведения.

Я почувствовал боль в ноге. Три года назад врачи на Новой Земле вытащили из нее иглу.

— Да, у них свои манеры, — произнес я, — Закройте дверь.

Он захлопнул ее, и я уехал.

На приборной панели машины я увидел медаль Святого Христофора. Солдат-квакер сорвал бы ее и выбросил прочь или отказался бы от машины. Но мне доставило особое удовольствие оставить ее там, хотя для меня она значила гораздо меньше, чем для этого солдата. И не только из-за Дэйва и других пленников, расстрелянных ими на Новой Земле. А просто из-за того, что есть некоторые обязанности, несущие в себе небольшой элемент удовольствия. После ухода иллюзий детства, когда не остается ничего, кроме обязанностей, таким удовольствиям человек всегда рад. Фанатики, когда все наконец сделано и сказано, становятся ничем не хуже бешеных собак.

Но бешеных собак надо уничтожать. Это диктует простой здравый смысл.

И неизбежно спустя какое-то время ты возвращаешься к здравому смыслу. Когда дикие мечты о справедливости и прогрессе мертвы и погребены, когда болезненные всплески чувств внутри тебя наконец утихли, лучше всего стать неподвижным, неживым и стойким — как лезвие меча, заточенного на камне. И дождь, под которым такой меч следует к месту, где должна свершиться месть, вредит ему ничуть не больше, чем кровь, которой он наконец умоется. Дождь ли, кровь — для острой стали все едино.

В течение получаса я ехал мимо холмов, покрытых редким лесом, и аккуратно скошенных лугов. Распаханные поля чернели под дождем. Мне подумалось, что этот черный цвет куда как приятнее некоторых других его оттенков, которые мне доводилось видеть. Наконец я достиг пригородов Джозефтауна.

Автопилот машины провел меня по улочкам маленького, аккуратного, типичного для Сент-Мари городка с населением примерно в сто тысяч. Я миновал его и выехал с противоположной стороны на открытую местность, где вдали высились массивные бетонные стены военного лагеря.

Сержант-квакер остановил мою машину у ворот, подняв свой карабин, и открыл дверцу машины слева от меня.

— У вас здесь дело?

Голос его бьш резким и гнусавым. На вид ему было лет сорок, а его худое лицо было изборождено морщинами. Лицо и руки, единственные открытые части тела, выглядели неестественно белыми на фоне черной униформы.

Я открыл кейс, лежавший рядом со мной, и передал ему свои документы.

— Мои бумаги, — пояснил я, — Я прибыл сюда, чтобы увидеться с вашим исполняющим обязанности командующего экспедиционными силами, командантом Джэймтоном Блэком.

— Тогда пересядьте, — прогнусавил он. — Вести машину должен я.

Я подвинулся. Он влез в машину, и мы двинулись дальше. Мы проехали сквозь ворота и свернули на подъездную дорожку. В ее конце я уже мог разглядеть внутренний плац. Бетонные стены, высящиеся по обе стороны от машины, эхом возвращали шум ее двигателя. Чем ближе мы подъезжали к плацу, тем громче становились доносившиеся оттуда команды. Когда мы въехали на него, солдаты прямо под дождем уже построились для полуденной службы.

Сержант оставил меня и скрылся за дверью в стене на дальнем конце плаца. Я взглянул на солдат, построенных в каре. Они стояли вооруженные, ожидая начала церковной службы. Пока я наблюдал, офицер, стоявший лицом к ним, а спиной — к стене, запел их боевой гимн.

Я старался не слушать. Гимн не сопровождался музыкой, не было видно и никакой религиозной символики, за исключением тонкого креста, белой краской нарисованного на стене позади офицера. Хор мужских голосов то взмывал вверх, то падал вниз в зловещем, угрюмом гимне, обещавшем им лишь боль и страдания. Наконец прозвучала последняя строка яростной молитвы о смерти в бою, и они опустили оружие.

Сержант скомандовал «вольно», в то время как офицер прошел мимо моей машины, даже не посмотрев на меня, но я узнал его: это был не кто иной, как Джэймтон Блэк. Он также скрылся за дверью.

Мгновением позже появился мой провожатый. Прихрамывая на своей несгибающейся ноге, я проследовал за ним в помещение, где над единственным столом сияли несколько ламп. Джэймтон поднялся нам навстречу из-за стола и кивнул.

Когда я передавал ему свои бумаги через стол, свет лампы слегка ослепил меня. Я отступил и заморгал, стараясь разглядеть его внезапно расплывшееся лицо. Когда зрение пришло в норму, на мгновение мне показалось, что лицо его стало грубее, старше и теперь напоминало лицо квакера, стоявшего над убитыми пленниками там, на Новой Земле.

Но, приглядевшись получше, я наконец разглядел, как он выглядит на самом деле. Худощавое смуглое лицо; но это была худоба скорее молодости, а не изможденности. Глаза — усталые и поблекшие.

Он держал мои документы, даже не глядя на них. Губы его слегка изогнулись в слабой, усталой и угрюмой усмешке.

— И без сомнения, мистер Олин, — произнес он, — у вас имеется и другой пакет, набитый разрешениями для интервьюирования наемников и офицеров, нанятых экзотами на Дорсае и дюжине других миров для противостояния избранным Господа?

Я улыбнулся. Я был несказанно рад, что он такой сильный. С каким удовольствием я его сломаю!

Я посмотрел на него через десять футов разделявшего нас пространства. Тот сержант, убивший пленников на Новой Земле, тоже говорил об избранных Господа.

— Да, внизу под бумагами, предназначенными для вас, — сказал я, — вы найдете и такой пакет. Служба новостей и ее сотрудники соблюдают нейтралитет.

— Правда всегда лишь одна! — возразил мне молодой человек, стоящий напротив.

— Да, командующий, — подтвердил я, — Совершенно верно. Только иногда спорный вопрос, на чьей именно стороне находится правда. Вы и ваши войска здесь — захватчики. А противостоят вам подразделения, нанятые двумя мирами, которые не только принадлежат планетной системе Проциона, но и несут обязательства по защите более слабых миров их системы, одним из которых и является Сент-Мари. В данном случае я не уверен, что правда на вашей стороне.

Он слегка покачал головой.

— Мы и не ждем понимания от тех, кто не избран, — Затем он перевел взгляд на бумаги, которые держал в руке.