"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Наверх она поднялась с пустыми руками: дров туда с утра занёс кто-то другой, и она даже знала кто: не Скарб же.

В комнатах горел очаг, и стол был накрыт. Не по-ректорски, без бумаг: две миски под полотенцем, две ложки, хлеб на доске. Ивар стоял у окна, руки за спину, и смотрел вниз, на дорогу, где горели фонарики.

— Вечер, — доложила Айра с порога.

— Я заметил.

— За вами не приехали.

— Приехали. — Он не обернулся. — Стоят. За мной не пришли, это другое.

Стоять за чертой и войти в ворота не одно и то же: тем, кто за чертой, камень с мечом однажды уже сказал «довольно», и они это помнили. Она сняла шапку и повесила на гвоздь, куда вешала теперь всегда.

— Вы ходили к Марге. Сами.

— В тот раз стол ходил ко мне. Сегодня я к столу. Так честнее.

— Что она сказала?

— Ничего. Дала две.

Айра сняла полотенце, и из-под него пахнуло горохом. Она засмеялась, сама того не ждала: Марга, выходит, сдалась. Горох, который Тай на прошлой неделе пробовала на зуб и обещала сварить к весне, сварился раньше весны.

— Гороховый.

— Марга сказала, что раз все и так в неистовстве, то уже можно.

Он сел, как тогда, у окна, ближе к её стулу, и ложку взял за самый конец. Айра устроилась на своём стуле и взяла свою: сегодня их было две, Ним расщедрилась. Обидно даже, если честно: в тот раз была одна на двоих, и так было лучше, а её никто не спросил.

Ели молча, и молчание было хорошее, сытое: слышно, как трещит в очаге. От стекла тянуло холодом, щеке было холодно, а во рту горячо, и между холодом и горячим супом она сидела и ела, и ей было хорошо. Она это себе назвала прямо, одним словом, чтобы потом не торговаться: хорошо. Срок вышел, за ним не приехали, суп горячий, и человек напротив ест, а не стоит у окна. На улице, когда так хорошо, полагается оглянуться. Она оглянулась на окно. Фонарики стояли, где стояли.

— Завтра приедут за всеми, у кого есть дом, — проговорил Ивар, не поднимая головы от миски. — С утра. Уедет половина.

— Вы считали?

— Я считал тех, кто останется. Так короче.

Она положила ложку. Половина. Это было много.

— И вы их отпустите?

— Я никого не держу, адептка Сол. Держит камень, и то одну вас. Кто хочет домой, тот поедет домой. Это не побег, это дорога, и ворота у нас открыты в обе стороны.

— Тут кормят. — Это она выговорила медленно, как чужой счёт, который не сходится. — Тут ночуют даром. Тут тепло. И они всё равно поедут.

— Тут не семья.

Об это она и споткнулась. Семьи у неё не было с восьми лет, и что это такое, когда за тобой приезжают, она давно забыла. Знала одно: кареты простояли на дороге с утра до вечера. За тем, что не нужно, так долго не стоят.

— А я бы поехала? — спросила она. Не его, себя, вслух: так выходило честнее. — Если бы за мной приехали.

— Не знаю.

— И я не знаю.

Ели. Огонь трещал, фонарики за окном стояли, где стояли.

— Завтра я выйду к воротам, — сказал Ивар. — Каждому, кто уезжает, скажу, что его здесь учили и что ворота открыты. Больше ничего. Уговаривать остаться не стану: кто останется, тот останется без дома, а такую цену я никому назначать не вправе.

— Академию закрыли из-за меня. — Это она сказала прямо, как называют цену, которую давно пора назвать. — Куратор сказал при всех. Значит, и уезжают из-за меня. И кто завтра останется без дома, тот тоже из-за меня.

— Академию закрыли из-за одной адептки, которую не отдали. — Он поднял наконец голову. — Не отдал я. Это мой счёт, не ваш.

— Я не хочу, чтобы это был ваш счёт.

— Это не обсуждается.

— Вы меня не спросили. Тогда, у ворот, когда решили не отдавать. И сегодня не спросили.

— Не спросил.

— Вы меня никогда не спрашиваете.

— Тогда не спросил нарочно. — Он доел, что оставалось в миске. — Вы бы ответили: отдайте. А этого я сделать не могу.

Тут разговор и встал, как воз в узких воротах: ни туда ни сюда. Поссориться толком не вышло, а сидели оба, как после ссоры, и ссора, в отличие от супа, до утра не остынет.

— Слово на сегодня вы сказали утром, — напомнила она, когда миски опустели. — При всех.

— При всех.

— Разговор длинный. Вы сказали, будете вести его всю зиму. Я в нём тоже говорю или только слушаю?

— Говорите.

— Тогда моё слово на сегодня. — Она выложила его быстро, монетой на прилавок, пока рука не передумала. — Ты.

Он не переспросил. Он вообще ничего не сделал: сидел над пустой миской, а лицо без заготовки. Такое лицо она видела у него за зиму два раза: у поленницы и у ворот.

— Я это слово говорил, — отозвался Ивар наконец. — Один раз. Осенью, когда не видел. Вы сидели у огня, я считал на ваших пальцах, сколько дней осталось до шага. Я не заметил, что сказал. Я думал, вы не расслышали.

— Расслышала. — Она помнила: её ладонь в его руках, палец за пальцем, «ещё день, и они на ногах». — Я тогда не ответила. Отвечаю.

— Это обращение?

— Это слово. На сегодня.

— А завтра?

— Завтра будет другое. — Айра пожала плечами. — Вы сами так завели.

— Завёл, — согласился он и встал.

Миски он собрал сам, обе, одну в другую, и полотенце сверху. Марга считает миски, к ней и нести. У двери он остановился, будто вспомнил что-то и решал, стоит ли за этим возвращаться.

— Марга спросит, о чём говорили.

— Скажите: о глупостях.

— Скажу. Это, между прочим, правда.

И ушёл вниз с мисками. Дисциплина на подоконнике приёмной проводила его глазами: мужчина с грязной посудой в её представлении о мире не значился, и она решила пока не вмешиваться.

Айра осталась сидеть на своём стуле, лицом к очагу, спиной к окну, где стояли фонарики, и ждала, что