"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Это он прислал этих… вежливых?

— Он подписал. Ему велено.

Второе полено легло рядом с первым, не касаясь.

— Это дома-сторожа. Они стерегут не дверь, адептка Сол. Стерегут Парный Знак: два камня, которые не разнять. У Совета он зовётся вещью, потому что имени ему не положено: о чём нельзя говорить, то не называют. Его зарыли под академией и заперли под две руки, а сторожить поставили семьи, у которых своей пары уже не было: то, что заперто под две руки, доверяют стеречь тому, у кого одна. За сторожей говорит Никандр, а за ним стоит дом Кер и те, кто с ними. Кер тоже охотится, только не чтобы извести, а чтобы запереть. Осенью мы эти два камня оттуда взяли. Теперь сторожам надо одно: чтобы их больше никто не сложил вместе. Никогда. Для них вы не кровь. Для них вы ключ. А ключ, который нельзя сломать, закапывают.

— То есть в яму.

— В яму. Совет скажет: на хранение.

Ключи, по её опыту, носят при себе, на шнурке, а закапывают только те, что от чужих замков.

Третье полено он положил поверх двух, поперёк.

— Это мы. Что заперто под две руки, то двумя руками и открывается. Одна ваша, другая моя. Это знаю я, это знает Совет, и это знали те, кто послал за вами двоих вежливых. Первым надо, чтобы вас не было. Вторым надо, чтобы вас не было рядом со мной. И тем и другим нужно одно: чтобы нас с вами не было рядом с Парным Знаком.

— Вы второй раз говорите «нас с вами». Первый был у ворот.

— Я не оговариваюсь.

— Я знаю. Я считаю.

Она посчитала руки. Их было две, и вторая была не её, и за вторую ей было так же страшно, как тогда у ворот, когда он обещал пойти за санями.

— Парный Знак у Серака, — заметила Айра. — Тот, из-под академии, за которым осенью приезжал Совет. В коробе, под крышкой.

Про Кота она не прибавила: Кот Совета не касался.

— И при двоих каменных. Да. Там она и будет.

Она посмотрела на три полена в снегу. Две партии и одна пара. Вот и весь Совет, положенный у ноги. Ей вдруг стало смешно, некстати и не по делу: она три года пряталась от людей, которые её искали, а искали её, выходит, две компании сразу, и обе не за тем.

Одни хотят, чтобы меня не было. Другие хотят, чтобы меня не было рядом с ним. Спасибо, конечно. Второе, положим, обиднее.

— Они не будут драться, — продолжал Ивар. — Драться им незачем, у них есть слово. Первое слово будет: академия закрывается, ученики по домам. Второе слово будет хуже. И за детьми они приедут сами. Совет — это и есть родители.

— Родители?

— У большинства адептов здесь есть дом, и у каждого дома есть место в Совете. Отец, мать, кто в доме старший. Никто не пришлёт стражу за собственным сыном. Приедет сам. Или сама. Возьмёт за локоть. Вежливо.

За ней в жизни никто ни разу не приезжал, а теперь приедут, и опять не за ней: за чужими детьми, вежливо. А за Тай никто не приедет: мать у неё есть, а места в Совете у матери нет. Значит, Тай останется. От этого делалось страшнее, чем от всего Совета. Локти она спрятала за спину, как только он сказал «вежливо», и он это увидел и ничего не сказал.

— И что мы делаем? — спросила она словами Тай, потому что своих на это у неё не было.

— Ждём родителей. Учимся. — Он взял третье полено с двух нижних и положил в поленницу, на место. — Кладём дрова.

Два нижних он оставил лежать в снегу. Айра решила, что это что-то значит, а потом решила, что он просто забыл. Обе мысли её устроили одинаково.

— Теперь о глупостях.

— Длинный разговор.

— Длинный.

Он поглядел на неё, и она приготовилась. К длинному она была готова: слушать, кивать пресно и думать о своём.

— Окно, — сказал Ивар.

И замолчал, а она подождала, а он клал дрова. Окно было то самое, в которое она ушла тогда, по водостоку, чтобы не идти в дверь.

— Это всё?

— На сегодня. Разговор длинный, адептка Сол. Я не говорил, что быстрый. Я буду вести его всю зиму, по слову в день. Сегодняшнее слово: окно. Завтра будет другое.

— У нас неделя. Вы сами сказали. Может быть, две.

— Значит, слова будут длиннее.

Она открыла рот и закрыла. Ответа на это у неё не было, а был бы, она бы его не сказала. Он стоял у поленницы в смоле по локоть и был собой доволен, и ей это, если честно, понравилось больше, чем следовало. Вот это и была глупость, самая крупная за день. Разговор о ней он вести не собирался.

Она подала ему полено, и на одну секунду оно оказалось в четырёх руках: оба его не отпустили, и оба не заметили, что не отпустили, а потом заметили и отпустили разом, и полено упало в снег.

— Комлем к стене, — напомнил Ивар и нагнулся за ним первым.

Наверх она шла с его смолой на ладонях, с общего полена: липкая, о рукав не оттиралась и не собиралась. Мешки она не считала, считала другое: «Нас с вами». Дважды: у ворот, при всех, и у поленницы, ей одной. Что не оговорился, он сказал сам, а она и так знала: он не оговаривался никогда. Совет посчитал их парой раньше, чем она успела посчитать это сама. У Совета тоже был список того, о чём никому, и в этом списке она стояла не одна.

Всю эту неделю Стихоплёт учился стоять.

Триста лет он стоял в нише, и ниша держала ему спину, а створки заслоняли от ветра. Теперь он стоял между створок, в самом проёме, на сквозняке, который шёл с дороги, и ветер обходил его с двух сторон, как столб. К третьему дню на нём был иней. К четвёртому на него сели голуби.

Голуби жили на старой голубятне над северным крылом, и до сих пор камень их не занимал: в