"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

никогда и не открывалась. Айра прикрыла глаза и посмотрела сквозь тьму — на вдох, по щиколотку, как всегда, когда проверяла, — и увидела сквозь стену дорогу, стойки и серых, которые смотрели на стену и не понимали, куда делись ворота. Старший взял лист и пошёл к стене. Дошёл до первой пары, встал: дальше своих стоек он не ходил. Постоял с листом перед камнем, которого не было, и лист ему ничем не помог.

Из Корпуса вышел лектор Эйн — поглядеть, что там опять, — дошёл до арки, привалился плечом к стене Кейры и уснул. Стена была морок, опереться на неё было нельзя — прошёл бы насквозь. Но Эйн на стены и не опирался. Он к ним прислонялся, а спал сам, стоя, и стена была ему нужна для этого примерно как косяк: для компании. Двое первокурсников Архива, которые теперь ходили за ним парой, встали рядом — на всякий случай.

А потом через двор прошёл Кессельроде.

Со свитой, как всегда, — к воротам, поглядеть на дорогу: ходили все, только он один ходил так, будто дорога ему что-то должна. На стену он не посмотрел. Он ни на что не смотрел, это было его свойство с рождения, а второе его свойство было такое: чужое плетение при нём глохнет. На дороге при нём гасли стойки, тут погасла стена: он прошёл сквозь камень Кейры, как сквозь дым, вышел на дорогу, поглядел на стойки поверх и повернул обратно. Свита осталась внутри. Свита на стену смотрела — и стояла перед ней, четверо в красном, вежливо, как перед дверью, которую не велено открывать. На дороге серые увидели, как из глухой кладки вышел человек и ушёл в неё же. Старший посмотрел в лист. В листе про такое тоже не было.

— Стена на трёх узлах, — доложила Айра. Вслух, как велено. — Два держат. Третий, левый, дышит: кладка у левого края плывёт, если смотреть. Они не смотрят.

— Прилично, — определила Виерна. — Снимайте.

Кейра опустила ладонь, и стена ушла — не рассыпалась, а разошлась по стежкам, снизу вверх, как вязалась. Эйн остался стоять, привалившись плечом к тому, чего не стало, и разницы не заметил. Первокурсники подставили плечо — для порядка, не для него. На дороге серые увидели ворота там же, где они стояли всегда, свиту Кессельроде, которая стояла перед ними всё это время и теперь делала вид, что так и было задумано, — и старший вернулся к своему листу так, будто ничего не произошло. За это ему, похоже, тоже платили.

Потом пошёл Юст.

Он с утра смотрел, как читают дрова, и, видно, думал об этом весь день. Нить у него шла толсто, с нажимом, и он её не поднял, а вытолкнул — прямо в арку, на дорогу. На чёрном камне, в трёх шагах от ворот, встали сани.

Сани с дровами. Берёза, осина, две колоды, поленья горкой, верёвка поперёк: Юст запомнил обоз весь, до последнего сучка. Одного не хватало — лошади. Сани стояли на дороге сами по себе, с пустыми оглоблями: лошадь Юст просто не успел.

— Ход, — сказала Виерна. — Раз стоят — пусть едут.

И сани поехали.

— Едут! — закричал с выступа тот первокурсник, которого после каникул привёз дядя. Он теперь кричал это на всё, что двигалось, а тут двигалось.

Сами, с пустыми оглоблями, — деревянно, толчками, будто их тянули за верёвку, — по чёрному камню, к стойкам. Серые смотрели на них все четверо. Вик положил ладонь на дерево — заранее, на всякий случай. Старший поднял лист.

Сани въехали в горло. Дерево не задышало — ни одна жила. Старший водил пальцем по столбцу, поднимал глаза на поленья, опускал: он читал дрова второй раз за день, так же, как читал утром.

— Не читается, — доложил он второму.

— Лошадь? — спросил второй.

— Лошадей не читаем.

— А нет лошади.

Старший это проверил — посмотрел на оглобли — и полез в правило искать сани без лошади. Правило на этот счёт молчало, а сани доехали до середины горла, встали между второй парой и третьей, там, где утром стоял настоящий обоз, — и кончились.

Не рассыпались, не растаяли. Кончились, как свеча: были — и нет. Чёрный камень под ними голый, четверо серых стоят вокруг пустого места, а старший держит палец на столбце, где никаких дров нет и не было.

У ворот засмеялись.

Первыми — первокурсники, которые набежали на «едут» и теперь стояли у самой арки. За ними Тобб у поленницы, гулко, в шапку. За ним Аскель со своими, от будки с гвоздём, а потом уже все, кто был в этот час во дворе. Смеялись громко и долго, и Айра знала этот смех: он был готов ещё третьего дня, когда Кессельроде ходил на дорогу и обратно и стойки его пропустили. Тогда смех не вышел. Вышел сейчас. Правило «чего не читается — того нет» сбылось у стражи на глазах, буквально, до пустого места на дороге.

— Приемлемо, — сказала Виерна Юсту и замолчала на полсекунды: в этом молчании у неё и стояла настоящая оценка. — Вы показали им то, что они и так думают. Это самый лёгкий морок из всех. Дальше будет труднее.

Юст записал — Айра видела через плечо: «Выдано — сани. Принято — смех» — и записал это с достоинством.

— Ним.

Ним вязать умела, но ей это было не по душе: вещь, которой нет, у запасливого человека вызывает не гордость, а тревогу. Она связала полную корзину и поставила её у первой стойки, на месте утренней корзины Марги: шестнадцать пирогов под холстиной, все на месте, ни одного не съедено. Серые на неё посмотрели. Вик посмотрел дольше всех.

— Это долг, — объяснила Ним. Не Виерне — Айре, вполголоса. — Четыре съел Совет. Я возвращаю Совету то, чего нет. Мы квиты.

— Прилично, — определила Виерна. — Снимайте, пока не потянулись.

Вик, судя по лицу, потянулся бы.

— Адепт Тевр.

Тевра не было видно, и все повернулись туда, где подвинулась Ним. Нить пошла оттуда — из пустого места, вверх, — и Айра увидела её первой. Старательная, ученическая нить: её тянули не спеша, будто вязали не морок, а шарф. И рядом с пустым местом, в шаге, стал человек.

Тевр.

Рыжеватый, в веснушках, вежливый до подбородка, — Тевр, каким его видели осенью и