Майкл Харрисон - Вирикониум
— Еще бы. Я хочу, чтобы это ей передали… — он на мгновенье задумался. — Скажите, что я больше всего на свете интересуюсь картами. Убедите в моем совершенном почтении. Представьте меня в самом выгодном свете. Это задача для настоящего романтика, Эшлим, и я вам полностью доверяю. Отнесите письмо на рю Серполе, как только сможете. Эшлима охватила паника.
— А как насчет Одсли Кинг? Не исключено, что она узнала мой голос, когда мы дрались на этой несчастной лестнице! Как я покажусь ей на глаза?
Карлик посмотрел на портретиста без всякого выражения и протянул письмо. Целую ночь Эшлим не сомкнул глаз, а наутро явился на рю Серполе с букетом лилий в руке. Лилии были белыми, как воск, и тяжелыми, точно и впрямь были восковыми:
— Как ты?
— Как видишь.
В комнате было холодно. Одсли Кинг возлежала на диване — хрупкая, тихая, оцепенелая, закутанная в шубу с немыслимо просторными рукавами. Она неохотно рассказала о «разбойниках», ее взгляд начинал испуганно блуждать всякий раз, когда за окном проходили строители с тачками. Повсюду стояли вазы с анемонами, словно хозяйка комнаты уже хоронила себя. Пурпурные или винно-красные — цвета ее болезни — анемоны покорно склоняли головы. Она болтала о всяких пустяках: чем занимается — «теперь я целыми днями сижу тут, в мастерской», что ест — «я вдруг поняла, что терпеть не могу рыбу!». Эшлим подсел ближе и пристально разглядывал ее, но она не стала над ним смеяться.
— Тебя не затруднит подойти к окну и взглянуть? К нам влезли грабители, и я теперь очень переживаю.
Нет, заверила она, больше не появилось ни одной картины. Эшлим заметил, что ее мольберт стоит сложенный у стены. Она набросала несколько шаржей, но не станет их показывать ни ему, ни кому бы то ни было. Они недостаточно хороши. И вообще они полежали день, а потом она их порвала. Почему Эшлима так долго не было? Она будет рада снова попозировать — если он, конечно, не против.
Жизнь казалась такой тихой. И незачем себя утруждать. Да, жизнь пустой не назовешь, но все так тихо.
— Гадалка заботится обо мне, но Высокий Город для меня потерян, — вздохнула Одсли Кинг.
С другой стороны, у нее так много времени, чтобы поразмышлять! Дни тянутся так долго!
Эшлим пообещал, что непременно появится снова, и очень скоро. Когда он вышел, Одсли Кинг уже тревожно осматривала утлы комнаты.
В тесной прихожей с потрескавшимся линолеумом, заваленными холстами, Эшлим столкнулся с Толстой Мэм Эттейлой. Гадалка склонилась над ведром. Ее могучий зад обтягивало широкое платье с набивным рисунком в цветочек и рукавами-фонариками, которое при ее формах смотрелось крайне нелепо. Толстуха мыла пол. Это была нелегкая работа, и она то и дело тяжело переводила дух, по-рыбьи приоткрывая рот, а по ее мощным рукам бежали широкие ручейки пота. Прихожую освещал лишь маленький квадрат форточки, выходящей на общую лестницу. Все тонуло в буром полумраке, и гадалка казалась неподвижной и величественной, как огромная тяжелая статуя. Но тут Эшлим подошел ближе, статуя выпрямилась, вытирая щеку могучей кистью, и с невозмутимым видом шагнула ему навстречу. От ведра шел пар. Толком не зная, что сказать, художник вручил ей послание карлика. Гадалка повертела конверт, исследовала пунцовую печать, взвесила его на своей огромной загрубевшей ладони, словно никак не могла решить, что с ним делать.
— Не хотите стаканчик анисовой настойки? — негромко осведомилась она.
— Благодарю вас, — отозвался Эшлим. — Мне надо идти.
Они разговаривали впервые. Эшлим следил за ее толстыми пальцами, когда она вскрывала конверт — похоже, эти руки были непривычны к подобным операциям. Гадалка заметила это и отвернулась с почти неосознанной застенчивостью, чтобы прочитать записку, нацарапанную на одиноком листе бумаги. Ее губы зашевелились. Эшлим, который с удовольствием оставил бы ее в одиночестве, будь у него такая возможность, уставился в стену. Краем глаза он видел, как яркий румянец медленно заливает ее толстую шею и блеклые щеки, покрытые пушком и усеянные легкими бисеринками пота. Эта грузная женщина с мощными плечами, медлительная, спокойная, как вол, краснела! Портретист забарабанил пальцами по ноге и беспокойно уставился на исходящее паром ведро, изо всех сил стараясь не сводить с него глаз. Из форточки долетал глухой грохот: строители возили тачки. Этажом ниже, судя по запаху, что-то готовили. Внезапно Эшлима охватило странное чувство: ничего не произошло, все как обычно, все по-прежнему… Потом на улице кто-то закричал, и очарование рассеялось. Гадалка наконец-то сложила записку, с некоторым усилием запихала обратно в конверт… и, сунув его в вырез платья, пригладила то место, где он обосновался.
— Ваш приятель — чудный человечек, — проговорила она. — И весьма полезный.
Подобного Эшлим не ожидал. Внезапно он увидел лицо женщины, убитой карликом — оно наплывало на лицо гадалки: голова запрокинута, рот удивленно раскрыт, словно несчастная не понимала, каким образом этот жуткий тонкий предмет оказался у нее в горле. Эшлим почувствовал, что должен предупредить толстуху.
— Может оказаться, что наш общий друг — человек весьма… — он ненадолго задумался, прежде чем подобрал подходящее слово, — увлекающийся. Я имею в виду, что на него, возможно, нельзя положиться в той мере, как вам бы хотелось.
И тут же увидел, что сказал слишком много и в то же время слишком мало. Возможно, он упустил момент, когда мог сообщить нечто важное о поведении карлика. И винить некого: он молчал слишком долго. Гадалка следила за ним тяжелым взглядом. Потом улыбнулась. В течение секунды ее глаза, казалось, стали необычайно ясными и прозрачно-голубыми. Как будто некое разумное начало на миг высвободилось и подало знак, напоминая о своем существовании, чтобы тут же вернуться к своей обычной работе — вылавливать крохи смысла в море рассеянных на полу карт.
— Уверена, он человек весьма одаренный, — произнесла она, — и очень положительный. Передайте ему, что я очень благодарна за приглашение. Но то, что он предлагает, пока невозможно.
— Вижу, — ответил Эшлим, хотя для него все было далеко не очевидно. Вместо того, чтобы немного подождать, глядя, как ее глаза снова тускнеют, он отвесил неопределенный поклон и вышел. Оглянувшись в дверях, художник увидел, как Толстая Мэм Эттейла опускается на четвереньки возле ведра и начинает отскабливать что-то, прилипшее к полу.
Явившись в башню на Монруж, Эшлим отчитался карлику о своем визите.
— Прекрасно, — произнес Великий Каир, потирая руки. — Превосходно. Лучше, чем я ожидал. Но нам не стоит останавливаться на достигнутом… Что скажете? Она должна прийти сюда и увидеть, каков я есть — человек, который сумел устроить свою жизнь, сделать ее вполне комфортной, но желает найти кого-то, с кем может это разделить!