"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я так и понял. — Он помолчал ещё. — Стул у окна я тоже не убираю. По той же причине.

По какой, она не спросила. Побоялась — не вопроса, а того, что у неё загорятся уши и он это увидит. Уши горели даже так. Список того, чего она никому не скажет, пополнялся, как жестянка Тевра в хороший день.

Огонь в очаге горел. Одеяла у очага сегодня не было — сушить было нечего.

Утром закричали с надвратной кладки — не «едут», а «ставят».

Кричал первокурсник, племянник возчика: он повадился с утра лазить на выступ у ниши — глядеть, не едет ли кто, — и в кои-то веки увидел. На дороге, далеко, там, где вчера лежала первая куча, стоят сани и люди и сгружают столбы какие-то, длинные.

— Опять они! — крикнул кто-то от Корпуса, и у ворот засмеялись.

Смеялись хорошо, от души: первокурсники, дворня у поленницы, Аскель со своими у будки с гвоздём — все, кто вчера платил. Опять они, пусть ставят: у нас теперь Графиня — вон, в стене, до весны. Пусть хоть сто будок наставят, к обеду будет сто куч, Марга их водой зальёт, чтоб не летели.

— Только сани, — упирался первокурсник, но его уже не слушали. — Я говорю: с саней сгружают. На санях привезли.

Айра слушала.

Она вышла в ворота без свечи и без ящика — пошла по дороге пешком, одна, тем шагом, которым ходила, когда не хотела, чтобы её заметили: скучным. Дорога сегодня опять длину решала сама и, кажется, решила показать. Башни за спиной пропали сразу, а впереди дорога тянулась и тянулась, чёрная, голая, и туман стоял по сторонам слоями, и из-за третьего на неё глядели. Она не ответила. Не до тебя.

Там, где вчера стояла будка, лежала пыль. Плоская уже, примятая: по ней прошли полозья, и две борозды шли через кучу насквозь, как через всякий сор на дороге. За кучей стояли сани. Настоящие: лошадь, возчик на облучке, которому заплатили и велели не спрашивать, — по спине видно. На санях — ящики. Длинные, узкие, заколоченные, с номерами по торцу.

Айра эти ящики знала.

Знала не по машине — машин она видела две, и обе с виду одинаковые: две дуги тёмного дерева с синими жилами, — а по номерам на торцах: числа она помнила лучше букв. Та, что стояла в Большом зале этой осенью, на переписи, приехала с чужой артелью и с ней же уехала. А эта — первая: её привозила инспекция в первую осень Айры, и Айра провожала её потом из зала, каждую заколоченную доску отдельно, с удовольствием. Номера были те самые. В этих ящиках лежала машина, которая слушала, как она идёт, — все сорок шагов. Такое не забывается, как ни старайся: тогда она пронесла между ними чужой Знак и не попалась. Второй раз ей туда не хотелось.

Четверо в серых плащах сгружали. Без знаков, без гербов, в плащах, у которых даже цвета не было — так, серые, и всё. Вынимали стойку из ящика вдвоём, ставили на дорогу, выравнивали. Одна уже стояла — человеку по макушку, по правую сторону, у самой обочины, у тумана, — и жилы в дереве дышали синим. Лениво, сонно, как дышали в зале в паузах между людьми.

Она стояла в тумане, у обочины, шагах в тридцати, и на неё не смотрели. Скучной она была на совесть: этому улица учит первым делом.

Молчи, — велела она Знаку. — Не сегодня. Сегодня нас тут не было.

Знак молчал и теплеть не думал.

— Ровнее, — бросил один из серых другому. Обычным голосом, будто про лавку. — Читает?

— Читает. Всякого, кто пройдёт, а мы сверяем по листу. Ещё шесть. К ночи встанут все.

Они поставили вторую — по левую руку, напротив первой. Между стойками легла дорога. Узкая, чёрная, шириной в одни сани. Другой дороги отсюда не было.

Айра посмотрела серым под ноги. Иней был истоптан. Щепа от ящика — вот она. Солома, в которой везли. Борозды от полозьев, глубокие, тяжёлые: сани пришли гружёные. Следы четырёх пар сапог, туда-сюда, от саней к дороге, от дороги к саням. Всё, что она три дня искала у будок и не нашла ни разу, лежало тут на снегу — сколько хочешь, бери.

Вчера они смеялись: опять они. Первокурсники и сейчас, должно быть, смеялись — зря. Мытников не привозят, их разводят. А этих привезли. На санях, по счёту, в ящиках.

У этих был след.

Глава 4. Горло

Два дня стойки стояли на дороге, и два дня через них никто не ходил. Незачем было: в город никого не звали, а ходить туда-обратно ради погляда охотников не нашлось. Адепты ходили к воротам глядеть издали — первокурсники кучкой, старшие поодиночке, будто мимо. Издали стойки были видны хорошо: восемь столбов тёмного дерева по обе стороны дороги, четыре и четыре. Между ними — дорога, чёрная, в одни сани шириной. Ночью жилы в дереве светились синим и не мигали. Мытники хоть окошками светили, а эти — жилами.

Айра ходила глядеть тоже. Смотрительнице положено. И потом, ей одной во всём дворе было понятно, что тут стоит: такое дерево слушает Знак у человека на шее и дышит синим, если услышит, а человек при нём спрашивает имя и ищет его в списке. Она между такими ходила дважды, в первую осень на экзамене и этой осенью на переписи, и оба раза ей не понравилось.

На третье утро через стойки пошёл Кессельроде.

Никто его не посылал. Он вышел из Корпуса со свитой — четверо в красном, как всегда, — и прошёл через двор, не глядя по сторонам. У столба фонда остановился. Столб был тот самый, доска та же, и на доске с утра стояло, рукой невидимого Тевра: «Стойки: мытники или не мытники — принимаются взносы».

— На то, что совпаду. С их листом. — Это Кессельроде столбу.

— «Совпаду» не принимаю. — Голос Тевра отозвался откуда-то из-за столба. — Это не угадывание. Это вы знаете.

— Знаю.

— Вот. Фонд угадывания угадывает. То, что знают, он не принимает: это нечестно. Я проверял.

Кессельроде подумал, держа монету двумя пальцами, и в жестянку класть её не стал.

— Тогда я не ставлю, — решил он. — Я просто говорю: совпаду.