"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Отта не знал. Он сдёрнул с гвоздя на двери-лавке лист «Хода нет» — Отт повесил его в тот день, когда этой дверью накрыли яму, откуда вышли каменные: запретить ход было единственным, что он умел против того, что ходит, — и понёс через двор кувырком, мимо поленницы, мимо каменных колен. Отт побежал следом. Бегал Отт редко, и двор смотрел на это с уважением.

Айра поймала лист у самой кузни: три года подряд она ловила вещи, которые от неё уходили, и ловила раньше, чем успевала спросить себя зачем. Лист был мокрый, чернила поплыли, но «Хода нет» читалось. До двери-лавки было далеко, а ветер ждать не любил. Рядом стоял Ковшовый. Она сунула лист ему под каменную ладонь — ту, что лежала на рукояти, — и прижала, чтобы лёг.

— Держи, — велела она ему. Тихо, для порядка: церемониться с ним она перестала давно. — Тебе к лицу. Лица у тебя, правда, нет, ну так лист и без лица читается.

Отт добежал и прочёл лист под каменной рукой с того места, где стоял, — как всякий лист, будто впервые.

— На прочее вешать… — начал он.

— …не запрещено, — подсказала Айра.

— Не запрещено, — признал он. — Пусть висит. Прочее оно и есть прочее.

И пошёл к крыльцу, потому что с неба уже сыпало — дождём со снегом, тем самым, который не даёт ни того, ни другого, а даёт мокрый воротник. Двор разбежался по крыльцам и навесам за один вдох, и посреди двора остались двое каменных с ковшом и листом. Они стояли под этим, как стояли подо всем: не замечая.

Айра ушла под навес к поленнице. Оттуда их было видно хорошо, а её — плохо, и это её устраивало. Ждать она не умела, зато умела стоять так, будто умеет: со стороны разницы никакой.

Ректор вышел из Корпуса в самую сыпь.

Один, без плаща, тем же шагом, каким ходил по своему двору всегда, — и под дождём шага не прибавил: дождь был не по делу, а не по делу он не торопился. С крылец смотрели. Сам шёл через двор в бурю, к прочему. Такого тут не видали.

Айра вышла из-под навеса и тоже пошла — не за ним, а туда же. Он остановился в трёх шагах от каменных и стал смотреть.

— Вы их не видели.

Это была не догадка. Он ослеп раньше, чем они вышли из склепа, а прозрел вчера к ночи. Всё это время у колодца стояли двое, которых весь двор знал, как знают колодец, — а он ни разу не видел.

— Не видел. — Он смотрел долго. — По звуку они были выше.

— Они и были. Пока шли снизу.

— Да. Это я слышал. — Он перевёл взгляд на лист под каменной ладонью. — «Хода нет». Ваша работа?

— Отта. Я только повесила.

— Отт опять спас академию и опять об этом не узнает. Если так пойдёт, придётся ему сказать. — Дождь стекал у него по вискам, по седине, и он этого не замечал. — Шаг они делают ночью.

— Значит, день у нас есть.

— День у нас есть. Сегодня он уедет.

— А если раньше? При нём?

— Днём они стоят.

— А если?

Он поглядел на каменных ещё раз — коротко, как глядел на всё, что не по делу.

— Тогда я совру.

— Вы?

— Я умею. Вы слышали — на ярмарке.

Слышала: год назад, при всей ярмарке, он назвал то, что случилось посреди её поединка, «перегрузкой учебного артефакта» — голосом, которым оглашают расписание, — и ярмарка поверила: он не оправдывался, он докладывал.

— А ночью?

— Ночью посмотрим. — Это он выговорил без всякого выражения, как про дрова. — Я теперь могу.

Хвастовство у него по-прежнему было не отличить от доклада. Айра решила считать, что это доклад, а разбираться будет потом.

С крылец глядели на них двоих. Сам и смотрительница стояли под дождём у прочего, в трёх шагах друг от друга, и никто из двоих не уходил. Торп у доски, поди, уже сочинял.

— Вы промокли, — заметила она.

— Вы тоже.

— Я по делу.

— И я.

По какому — он не уточнил.

— Идите в подвал, — велел он. — Декан принимает практику. Она не ждёт.

— Она никогда не ждёт.

— Поэтому её и боятся.

Он повернулся и пошёл обратно. Айра поглядела на свои руки: ящик остался наверху, второй день, а должность без ящика — это две руки, которым нечего делать, и всякий это видит. Ладно. Наверху он хотя бы никому не мешал.

Подвал Тени встретил их тем же, чем встречал всегда: камнем, холодком и мелом. И ещё — сырой шерстью, чего тут не бывало никогда: первый курс сидел на задних лавках мокрый, с бурей на плечах, и от него шёл пар. Виерна велела первокурсникам смотреть, как сдают старшие, и они смотрели так, будто их привели глядеть на что-то, за что потом спросят.

Виерна стояла где всегда: спиной к стене, с пустыми руками, с лицом, которое не запоминалось. Стол перед ней стоял без единой бумаги: она и так всё помнила.

— Практика окончена. — Здороваться Виерна не стала: она никогда не здоровалась. — Сдавайте. Адепт Юст. Что делали в поле?

Юст встал, одёрнул куртку.

— Обходил, госпожа декан.

— Что?

— Поле.

— В поле нет стен.

— Я заметил. — Юст подумал и сознался: — Я по краю. Пять раз, по разу в день. Иначе не спится.

— Допустимо.

Юст сел с лицом человека, которому засчитали недуг как заслугу.

— Адепт Тевр.

— Здесь!

Голос шёл от третьей лавки, из пустого места между Юстом и стеной. Первый курс дружно поглядел на пустое место. Про Тевра им, конечно, рассказывали, но одно дело рассказывали, а другое — вот он. То есть вот его нет.

— Я велела работать над личиной.

— Я работал! Я не тяну, госпожа декан! Я его даже не трогаю! Я только проверяю иногда, на месте ли…

— Значит, тянете.

— Я его хочу вернуть! Оно же не моё!

— Вот об этом я и говорю.

Дальше всё сделалось само. Задняя лавка, на которой сидел первый курс, стояла на кривом камне, и столько мокрых людей разом на