Сергей Дмитрюк - Лава

— Во всяком случае, ей надо как-то развеяться, а эта поездка отвлечет ее, — сказал я, как о чем-то уже окончательно решенном.

Ен почувствовал это, искоса взглянул на меня.

— Я понимаю, что сейчас совсем не до отдыха, но и ты войди в мое положение.

Мне не хотелось давить на него. Я хотел решить этот вопрос по взаимному согласию. Ен понял это и дружелюбно улыбнулся.

— Ну, о чем ты говоришь, Максим?! Конечно же, поезжай, раз надо! Я прекрасно понимаю, что из-за этого ты сам не в своей тарелке.

— У меня к тебе еще одна просьба, официальная.

— Да, говори.

— До моего возвращения не выпускай Наоку. Обещаешь?

Несколько секунд Ен мялся в нерешительности. Потом, видя мою настойчивость, махнул рукой:

— Ну, хорошо! Ради нашей дружбы, возьму это под свою ответственность.

— И последнее. Ты не мог бы дать нам гравиплан? — Я положил руку ему на плечо. — Сам знаешь, какая сейчас неразбериха с транспортом, а я не хотел бы омрачать нашу поездку еще и этим.

— Гравиплан? — Ен на минуту задумался. — Ну, что ж, пожалуй, я смогу устроить и это, но только не раньше, чем через два дня! Нужно подготовить машину. Идет? Вот и отлично!

— Куда мы летим? — неожиданный вопрос Юли прервал мои раздумья. Я посмотрел на нее.

— В Линь-Шуй, южную столицу.

— Линь-Шуй… — задумчиво повторила она. — Ведь в переводе это «храм у воды», правильно? Какое красивое название!

Она обняла меня сзади за шею, прижалась щекой к моей щеке. Голос ее сделался игривым.

— А что мы будем там делать?

— Отдыхать… А вообще-то, мне нужно повидаться там с одним человеком, узнать у него кое-что по работе. Садись рядом! — Я мягко и нежно взял ее за локоть, усаживая в штурманское кресло. — И пристегни ремни!

— Ты боишься за мою жизнь? — спросила она, словно, удивившись.

— Еще бы! Это же самое дорогое, что когда-нибудь было у такого непутевого парня, как я!

Выражение ее глаз мгновенно изменилось, но я не понял, как именно. Она порывисто бросилась мне на шею, уткнулась носом в мою щеку, и я задохнулся ароматом ее волос.

— Максим!

— Юли! Ну, будь хотя бы чуточку благоразумнее! Мы же разобьемся!

— Не буду, не буду!

Она подняла ко мне пылающее лицо.

— Когда ты так говоришь, я не могу быть разумной! Ведь я — дура! Правда, Максим, дура! — На глазах у нее блестели слезы. Зажмурившись, она затрясла головой, словно, стряхивая их.

— Нет, правда! — доказывала она с каким-то детским упорством. — Ведь подумать только, когда-то я еще раздумывала над твоим предложением жить вместе! А ты вернулся ко мне, несмотря на все, и как будто ничего не было… Родной мой!

Она подарила мне такой долгий и крепкий поцелуй, что я чуть не задохнулся.

— Ну, я тоже порядочный осел! — сказал я, отдышавшись, чувствуя, как бешено, колотится сердце в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках. — Бросил тебя одну, и ради чего? Самовлюбленный идиот!

— Нет, не надо! — Ее быстрая рука протянулась ко мне, и я почувствовал, как ее теплые пальцы легли на мои губы. — Не говори так! Значит, это было нужно… для нас обоих. Мы оба должны были понять, чего стоят наши чувства, должны были проверить себя…

Я на мгновение окунулся в ее глаза, чувствуя себя утлым суденышком в безбрежном просторе океана. Невольно пришедшие на память строки сорвались с моих губ:

— И о чем же ты мечтаешь? — негромко спросила она, после некоторой паузы, склоняясь ко мне. На губах ее играла возбужденная улыбка.

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

Она так долго всматривалась в мое лицо расширившимися зрачками, что я снова почувствовал легкое головокружение, погружаясь в эти бездонные омуты.

— Теперь ты будешь мой… до самой смерти!

Как это было сказано! Сила и твердость, прозвучавшая в ее голосе, заставили меня внутренне содрогнуться. Словно, зачарованный, я погружался в ее глаза, в темную глубину ее зрачков, на дне которых все сильнее разгорался таинственный обжигающий пламень. «Боже мой! Как же она прекрасна!» — единственная сумасшедшая мысль носилась в моей голове необузданным ветром, и каждая клеточка моего тела тревожно сжималась в сладостной истоме, пытаясь, и не в силах объять это безбрежное море красоты, тепла и нежности, исходившее от нее… Да, и возможно ли такое?

Я не понял почему, но небо вдруг оказалось прямо надо мной, а внизу, сквозь прозрачное стекло кабины, бескрайняя равнина расстилала нам свое покрывало из серебристых трав. Я почувствовал себя ангелом, парящим над всем этим миром — таким далеким и чужим. Что он сейчас для меня?.. Завораживающая, бездонная глубина глаз Юли приковала мой взор. Я нашел губами ее рот, влажные, мягкие губы, чувствуя под ними твердость зубов, и снова задохнулся. Ее руки, словно легкие птицы, скользили по мне, и каждый нерв мой ощущал их теплые касания. Губы ее снова слились с моими губами, волосы бесшумным водопадом упали мне на лицо, и теплая, будоражащая волна затопила мою грудь.

Когда она откинулась назад, глаза ее застилал туман. Судорожно сжимая мои плечи, она подняла лицо к небу, и мне показалось, что с уст ее слетает молитва. Я поймал ее — гибкую, как лань — в свои объятья. Ее высокая и упругая грудь оказалась рядом с моим лицом, и я с упоением прильнул к розовому, дерзко торчащему соску, нежно терзая его языком, не в силах утолить жажду страсти. Юли протяжно застонала. Я почувствовал, как дрожь прошла по всему ее телу. Она взяла ладонями мое лицо и принялась душить меня протяжными поцелуями. Движения ее бедер стали энергичными и отрывистыми. Мутный омут ее глаз молил о пощаде, а губы шевелились в беззвучных словах — то ли страстных признаниях, то ли таинственных заклинаниях. Я почувствовал, как с каждым новым толчком плоть ее все сильнее сжимает мою плоть, и безропотно отдался этому новому наслаждению. Вдруг она резко выпрямилась, изогнувшись всем телом, словно, натянутая тетива лука. Грудь ее, рвущаяся к небу, вздрагивала от порывистого дыхания. Она уперлась горячими ладонями мне в живот там, где сливались наши тела, и в этот миг я почувствовал, как раскаленная пружина, скручивавшаяся во мне, стремительно вырвалась наружу, пронзая ее влажную плоть. Протяжный крик упоения и сладострастия пронесся над равниной, и я не сразу понял, что это кричали мы оба, не в силах сдержать восторга и облегчения…

Теперь она сидела в кресле, подле меня, — присмиревшая, утомленная и бесконечно счастливая, — а я старался не выпускать из рук штурвала, только дивясь тому, как это мы не разбились во время этого безумства. Внизу по-прежнему расстилались бескрайние просторы иссушенной солнцем равнины, уходившей к далекому темному горизонту. Серебристые травы под нами разбегались широкими волнами, и казалось, что мы плывем по таинственному сказочному морю.