"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Заметить было некому: Верен глядел в лист. Она убрала руку за спину, где ей было привычнее.

Слово «поворот» сегодня во дворе искали всем миром — с верёвкой, с хроникой, с прачечной. Нашёл его Верен, ладонью, в сумерках, и никому не показал.

Тай явилась следом за Вереном — с котелком, как являлась всегда, когда становилось тихо: тишину она чуяла лучше, чем голод.

— Так. — Котелок встал на край стола. — Объясните мне, как человеку. Что мы знаем?

— Что они идут, — ответила Айра.

— Куда?

— К нам.

— Когда дойдут?

— Верен считает.

— Одна рука, — подтвердил Верен.

Тай посмотрела на свою руку: пять пальцев, все на месте, все свои.

— А делаем что?

— Ждём, кто быстрее: господин ректор увидит — или они дойдут. И считаем.

— А есть?

— Едим.

— Это я и без вас знала, — сказала Тай и стала раскладывать.

Айра села: одна рука — это ещё пять ужинов, и первый из них стоял перед ней горячий.

Глава 31. Цена

К ректору она теперь приходила затемно — раньше, чем просыпалась академия, и раньше, чем просыпался он. Так вышло само: огонь в его комнатах прогорал к четвёртому часу, а слепой человек не видит, что в комнате темно, он чувствует только, что холодно. И в этом, по совести, был свой порядок: у неё дрова, у него холод, оба при деле.

Огонёк над дверью дремал, тусклый, невыспавшийся, и на неё едва мигнул: своя, знаем, проходи.

Ректор спал в кресле, как спал все эти ночи, — сидя, лицом к очагу, руки на подлокотниках. Айра положила дрова тихо, чтобы не разбудить, и он, разумеется, проснулся: этот человек просыпался от тишины, как другие от крика.

— Это вы, адептка?

— Я, господин ректор. Дрова принесла.

Огонь у неё занялся с одного удара: огниво давно лежало на своей полке, а высекать с одного удара она за эти ночи выучилась и без него. Дрова затрещали, комната стала отходить от ночи по краям, и она увидела, что он повернул голову не на треск, а на неё. Точнее, на её руки — она держала их против огня, как вчера, и они, судя по всему, опять были пятном. Светлым на тёмном.

— Две, — проговорил он.

— Что — две?

— Руки. Вчера я видел одну. Сегодня — обе. И полено, которое вы держали. Я видел, что вы держите полено.

Похвастаться он умел, как умел всё остальное: без единого лишнего слова, так что и не поймёшь, хвастается или докладывает. Айра посмотрела на своё полено. Полено как полено. Ему, между прочим, повезло: его увидел человек, который три дня не видел ничего, кроме её рук. Такое не каждому полену выпадает. Тай бы такое на стену повесила.

— Поздравляю, — сказала она полену.

— Благодарю, — ответил ректор. Поленом он, судя по всему, быть согласился.

Дальше был счёт. Он протянул руку, не глядя, — теперь уже почти глядя, — и она дала свою. Пальцы он загибал по одному, как вчера: мизинец, безымянный.

— Вчера — четыре пальца. Сегодня Верен намерит ладонь с лишком. К вечеру — по локоть.

— Он ещё не мерил.

— Намерит. — Средний палец лёг к ладони. — Они не умеют иначе. И я не умею.

На «к вечеру» он остановился. Указательный остался стоять, и большой тоже, и она сама не стала их гнуть: пусть постоят. Завтра ей и без пальцев было чем заняться.

— Завтра меня считают, — проговорила она. — Тень возвращается сегодня к обеду. Завтра — при машине, отдельным списком. Все пятеро.

— Знаю.

— Откуда?

— Я подписывал. — Он отпустил её руку. — Список отдельных лиц подписывает ректор. Я поставил вас первой.

Айра подумала, что ослышалась. Потом подумала, что не ослышалась, и это было хуже.

— Первой.

— С утра. Пока Архе бережлив и слушает тех, кто впереди. К вечеру он слушает всех разом — это дороже. — Он глядел на огонь, и по лицу его нельзя было понять, видит он его или нет. — И потому, что ждать до вечера — это отдельный вид расхода. Я решил его вам не назначать.

Заботу он выдавал так же, как всё остальное: сухо, по пунктам, с обоснованием.

— А что она услышит? — спросила Айра. — Машина. Когда я к ней встану.

— Знак. Ничего другого она слушать не умеет.

— А Знак — чей? Вы же понимаете, о чём я спрашиваю.

— Не ваш. — Он повернулся к ней. — Это его единственное достоинство, адептка. Обычная кровь, обычная бирка. В прошлом году он вас провёл, и в этом проведёт. Так работает Реестр: ему не интересна правда или ложь, ему нужны записи и бирки.

— А если не проведёт?

Он помолчал, и огонь трещал за двоих. Чем дольше он молчал, тем яснее становилось: об этом он думал, и не вчера.

— Тогда мы узнаем это раньше Совета. — Он выговорил это без выражения, как расписание. — На день раньше. Это лучшее, что я могу вам дать. Больше у меня нет. Будет время устроить дебош, я полагаю.

Дебош. Он полагает. Человек, который видит два пятна и полено, выдаёт мне целый день на дебош — и, что хуже всего, я уже прикидываю, с чего его начать. Ну ничего. Я и с меньшего начинала.

— Хорошо. — Она встала, потому что дрова были положены, огонь горел, а двор за окном начинал шевелиться, и подручной с дровами положено быть во дворе раньше двора.

— Адептка.

Она обернулась от двери.

— Полено, — сказал ректор, — вы держали неправильно. Слишком близко к огню. Так его не увидел бы и зрячий.

Вот теперь это точно было хвастовство.

Двор за ночь подморозило. Иней лёг на брусчатку, на край колодца, на лавку из конюшенной двери — и на основателей, конечно, тоже: у них теперь была общая с двором погода. На плечах Ковшового иней