"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Тай опустила нож.

— Надо же. — Она поглядела на Ардена — как глядят на того, кто хранит твои вещи лучше тебя: и рада, и совестно, что не сама. — И что, работало?

— Три раза.

— Надо же, — повторила Тай с удовольствием. — Спасибо, что помнишь.

И вернулась к ореху. Нож в щель, поворот, хруст. А через минуту, дочистив его и не найдя, куда деть удивление, она спросила — не у кого-то, а у двора вообще:

— Это кто мне сейчас про окно сказал?

— Ты сама, — ответила Айра.

Арден кивнул: сама так сама. Мешок он держал по-прежнему.

Он помнит про неё всё. Она про него — только миску. Обмен честный, если не спрашивать, кто кого в нём обсчитал.

Айра встала, сняла с крюка у двери кухонный фонарь, вынула огарок. Тот сгорел до самого донца: у Марги не пропадало ничего. Поставила новую свечу и повесила фонарь на место.

— Орехов возьми, — велела Тай ей в спину.

— Тай, я...

— Возьми, сказала.

Айра взяла. Спорить с Тай о еде было делом безнадёжным и, главное, невыгодным. От еды Айра не отказывалась — это у неё было устроено давно и без её участия. Один орех она съела тут же, не отходя: горьковатый, молодой, с плёнкой, которую приличные люди снимают, а она не стала. Остальные ушли в карман, ящик — под локоть.

— Скорлупу не сорить! — велела из глубины кухни Марга, не показываясь: своих она чуяла и через стену.

— Никто не сорит, — отозвалась Тай и смахнула скорлупу с подола на ступеньку.

К столовой она пошла переходом. Лампы Корпуса к этому часу, как положено, линяли по очереди — а на середине перехода положенное кончилось. Лампа над её головой мигнула, осела до синего — и из неё, как из рукава, выскользнул огонёк: тёплый, жёлтый, с небольшое яблоко. Повисел, примерился — и поплыл вдоль стены прочь от своего места, лёгкий и довольный, как человек, которого отпустили с работы пораньше.

Айра остановилась.

Огоньков она знала много — ближе, чем хотела бы. В прошлом году, на крыше, на ночной слежке, они облепили её целым выводком, штук семь, гроздьями по вороту, и с конька она сошла, сияя, как ярмарочный лоток. Сторож, посланный проверить, не горит ли труба, увидел её и стал молиться. Про них, кстати, говорили — вольные, из одичавших: бродячий свет, которому нужен свой человек, бездомный и ничей, как бывают ничьими собаки. Вот, значит, чьи: не бездомные — лампы. Свет, который к ночи, когда никто не смотрит, выбирается из своей жести и идёт подыскивать себе человека. А лампы после него линяют не хуже, чем при ректоре. Один из того выводка так и не отвык её провожать — самозваный, когда ему вздумается. Теперь она хотя бы знала, откуда он сбежал.

Поздравляю, Айра. У тебя светильники прогуливают. Каждый вечер. Всем коридором.

Огонёк, почуяв, что на него смотрят, подплыл и пристроился у неё над плечом — светить. Светил он, надо признать, отменно: лучше любой свечи из её ящика и без огарка. Она попробовала его прогнать. Он потускнел, обиделся и пошёл следом, шагах в трёх, — не в лампу же ему возвращаться.

Столб у столовой никуда с приезда не делся, и доска на нём за осень разрослась в три ряда листов. Но Тевр нынче был к ней спиной: сидел на корточках у расстеленной под столбом рогожи и делил.

Он делил вслух — негромко, для себя. Скрывать ему было нечего, и от этого выходило только труднее. Рядом стояла коробка с откинутой крышкой, а в ней — то, чем академия благодарила фонд этой осенью: связка сушёной рыбы от конюха, сухари в тряпице, вязка лука, ещё что-то, завёрнутое с уважением. Благодарности принимались ежедневно — так было написано на доске с первого дня. За осень их набралось на несколько долей. Доли Тевр и раскладывал по рогоже кучками: тем, кто этой осенью носил, чинил и стоял за других, — по совести, кто сколько наработал. И каждую кучку, положив, трогал пальцем: на месте ли.

А у коробки, в тени под доской, сидел Кот и ел рыбу.

Он сидел мордой к Тевру, в трёх шагах от его сапог, посреди двора, в сумерках, ещё не ставших темнотой. И ел без спешки — своё, по праву, не озираясь. Рыбу он брал из крайней кучки. Тевр смотрел прямо на него — сквозь него — и делил.

Айра остановилась в десяти шагах, потому что такое стоило досмотреть: Тевр делил, Кот ел, и оба были при деле.

Беглый огонёк обогнал её, повисел над доской и пристроился над самой рогожей: засветил Тевру кучки. С работы удрал — и тут же нашёл себе другую, полегче. Айра таких знала по городу, только те были с руками.

— Прибился, — отметил Тевр, подняв глаза на свет, и не удивился: огоньки нынче прибивались ко всем, это знала вся академия. — Ну свети, раз пришёл. Мне как раз темно.

— Конюху — сухари, — произнёс он дальше, перекладывая. — Рыбу он сам принёс. Свою рыбу получать обидно.

Это он не ей — это он кучкам: с людьми и с кучками Тевр говорил с одинаковой честностью. Айра подошла ближе.

— Не сходится.

— Что не сходится?

— Вот эта. — Он тронул пальцем крайнюю кучку, самую тощую. Кот отклонил морду — не мешать. — Делю по совести: кто носил, кто чинил, кто за других в очереди стоял, — всем по справедливости, до сухаря. Торпу вон — ничего не носил, зато мимо ходил и ни разу не взял, это тоже работа. А эта убывает. Каждый вечер. Утром кладу — к вечеру меньше.

Кот дожевал и потянулся за второй рыбиной. Тевр этого не видел, и Айра, чтобы не видеть тоже, посмотрела на доску.

— Я думал на Торпа, — продолжал Тевр, понизив голос, как говорят о подозрениях, которых стыдятся. — Он тут ходит. Но Торп бы похвастался. Он брать молча не умеет.

— Не умеет.

— На кастеляншу думал. У неё ключи от всего. Но ей незачем: у неё своё сушёное, и получше нашего. — Он помолчал. — Потом на себя.

— На себя?

— Вчера считал на голодный желудок. — Тевр признался в этом тихо, как в дурном поступке.