"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Мерил Серак по единственному, что у них было. Мерка была такая: одна фраза, сказанная ректором ещё в конце лета. Все они с тех пор носили её в голове, как гвоздь в подошве: идти можно, забыть — нет.

«Одним нам не унести. Даже вдвоём».

— Из этого следует только одно, — объяснял Серак, вгоняя гвоздь. — Что оно тяжелее, чем поднимают двое. Больше в этой фразе нет ничего. Ни длины, ни ширины, ни веса.

— Длину бери свою, — сказала Айра. — Какую поставишь, такую и будем носить.

— Поставлю полтора локтя. — Он примерился к брусу. — Не потому, что она такая. Потому, что полтора локтя проходят везде, где мы ходили: и в спуск, и в поворот у третьей кладовой, и под арку. Если настоящая окажется длиннее, мы это узнаем на месте — и говорить будем уже не про ящик.

С этим она согласилась. С этим было легко согласиться: тут он мерил не вещь, а дорогу, а дорогу они знали.

— Теперь главное, — сказал Серак и отложил молоток. — Вес. Сколько мне туда класть?

— А сколько бывает?

— В том и беда, что всякое. «Тяжелее, чем поднимают двое» — под это подходит бочка с водой. Под это подходит наковальня. И телега, если с телегой. Между бочкой и телегой, Сол, разница такая, что одну мы вынесем и не заметим, а на второй сядем на первой же лестнице и будем сидеть, пока нас не найдут.

Айра поглядела на брус, на пустой ещё ящик, на свои ладони — и не нашла ни одного честного ответа. Отдавать ей было нечего. Одну-единственную фразу она уже отдала, да и та была чужая: человек, который её сказал, и сам знает о вещи только со слов покойного отца.

— Клади посередине.

— Посередине, — повторил Серак.

Он не язвил и не спорил. Он просто повторил её слово — и в этом повторе слышалось всё, во что превратилась их подготовка. Мастер меряет по волосу и проверяет ладонью, потому что ладонь у него строже мерки. А сегодня будет насыпать вес на глаз. По слову заказчика, который не знает, что заказывает.

Он вышел во двор, вернулся с булыжниками и уложил их в ящик слоями, чтоб не било в один угол. Переложил ветошью, чтоб не гремели, и заколотил крышку.

Тай подошла, взялась за ручку, качнула, подумала. Взялась второй рукой, приподняла на палец и поставила.

— И сколько тут?

— Столько, сколько легло, — ответил Серак.

— То есть нисколько. — Тай постучала по крышке. — Серак, я не про камни спрашиваю. Я спрашиваю, откуда ты взял, что их столько.

— Оттуда же, откуда всё сегодня. Из головы.

— Из чьей?

Серак молча перевёл взгляд на Айру. Спорить она не стала: голова была её.

— Прекрасно. — Тай отряхнула ладони. — Твоя голова, его камни, мои руки. Славно у нас всё распределилось.

Она качнула ящик за ручку ещё раз — уже не проверяя. Так трогают за плечо того, кто сел не на своё место: без злобы, но и без надежды, что сам догадается.

— Знаете, кто он у нас? Ряженый. Надел чужой вес и ходит.

— Он не ряженый. — Серак обиделся за работу быстрее, чем за себя. — Он честный ящик. Он про себя ничего не говорил.

— Вот это в нём и худшее. Врал бы — я бы с ним поспорила. А этот молчит и врёт молчком.

Ряженых у нас нынче полный двор: смотрительница ряженая, подручная истопника ряженая. Дожили — мебель пошла по личинам.

— Взвесить, кстати, могу, — предложила Тай, и в голосе её впервые за вечер прорезалось довольство. — Прямо сейчас. Скажу тебе до золотника, сколько в нём.

— И что нам это даст?

— Ничего, — честно сказала Тай. — Зато будет точно.

Айра посмотрела на неё с чувством, которому не нашлось названия. Где-то между нежностью и желанием сесть прямо на пол.

А Тай оглядела их всех разом — болванку, Серака, Айру — и выговорила то, что висело в мастерской со вчерашнего вечера.

— Мы репетируем незнамо что.

— У нас нет другого.

— Знаю. — Тай не спорила, и от этого было хуже, чем если бы спорила. — Я и говорю: нет. Мы неделю носим дверь и считаем себя молодцами. Дверь я взвесила, дверь я знаю. Ту — нет. И вот вы сколотили ящик с камнями и хотите, чтобы к нему привыкли руки. Руки привыкнут. А потом мы возьмём ту — и руки скажут: это не оно. И скажут они это не в мастерской.

— Скажут, — согласилась Айра.

— И что делать?

— Носить ящик. Пока не будет той.

Тай постояла над болванкой, что-то прикидывая про себя, и пошевелила губами. Так торгуются с тем, кто и цены-то не назвал. Потом взялась за ручку.

— Ладно. Носим. Но ты запомни: я сказала.

— Я запомнила.

Спускались после третьего колокола, когда смотритель ушёл ужинать и с лестницы объявил, что скоро вернётся.

Кот ждал у арки.

Он сидел на своём месте с видом службы, которая всё видит, ничего не докладывает и вставать не обязана. Когда связка втянулась под свод, Кот проводил их одними глазами и не двинулся. Значит, дело они затеяли не самое глупое. В тот раз, когда дело было глупое, он, к слову, пошёл следом.

Проход взял свою обычную плату — звон в затылке, короткий, как удар в чужую дверь: стукнул — и жди, откроют ли. Виски отозвались и стихли. Она вела скупо, зная теперь каждую ступень под ногой. А у тех, кто шёл сзади, из всего имущества были только темнота, узел на запястье и её спина впереди. Спине они верили: дышали сзади спокойно, без задержек. За эти недели они выучились дышать внизу так же, как дышат на кухне. И это, если подумать, был самый скверный признак из всех. Люди привыкают ко всему. Даже к тому, к чему привыкать не следует.

Болванку понесли Тай и Верен, за две ручки. Серак пошёл при ней сбоку, придерживая низ. Айра шла первой, без ноши, с фонарём.

Первые две лестницы прошли красиво.

На третьей выяснилось, что ящик — не дверь.