"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Глава 18. Дрова

Сколько Айра себя помнила, на дело ходили налегке. Руки пустые, карманы пустые, совесть — по возможности. Всё нужное — при теле, всё лишнее — дома, а лучше — чтобы и дома ничего: меньше найдут.

Этим утром она шла на дело с вязанкой дров.

Полюбуйся, улица. Твоя лучшая ученица. Дрова казённые, распоряжение законное, и выдала его я же. Докатилась — или доросла, тут ещё разбираться и разбираться.

Начался день, впрочем, не с дров — с тупичка у кладовой. Там пахло сушёными яблоками со времён закладки стен, и там на своём гвозде висело зеркало Ним.

Сама Ним уже ждала — со свёртком. Знала со вчерашнего вечера, что смотрительнице с утра понадобится одежда попроще: Айра сказала ей три слова, и все три были «на утро» и «попроще». Спрашивать не стала — ни тогда, ни теперь. У мастериц это выходило само собой. Цену такой вежливости Айра распробовала до конца только теперь: единственный человек, которому не надо врать, — потому что ей не надо знать.

Вопросы у Ним всё-таки были — два, и оба к рукавам.

— Коротки. — Она ухватила запястье, повертела. — У работной по локоть или с подворотом. С подворотом. Так.

Свёрток разошёлся на лавке: юбка тёмная, немаркая, кофта серая, платок, рукавицы с прожжённым пальцем, фартук в старых подпалинах. От всего хозяйства крепко, обжито пахло дымом.

— Пахнет, — уважительно признала Айра.

— Так и надо. — Ним оправила на ней фартук, отступила, сощурилась. — Дровяное без дыма — как рыбник без рыбы. Отстираешь — испортишь. — И прибавила, уже отворачиваясь к своему гвоздю: — Вернёшь как есть. Золы наберёт — тем лучше: зола своя, здешняя.

В зеркале на гвозде стояла девка при печном деле — плечи вперёд, руки тяжёлые, взгляд занятой: полно вас тут, а печи стоят. Подбородок Айра опустила сама, шаг взяла с пятки, погрузнее. Наука Виерны ложилась поверх хозяйства Ним, как тесто в смазанную форму: само садится и краёв не помнит.

— Ну, — сказала она отражению, — пошли работать.

Отражение было не против. Отражению, судя по лицу, вообще давно надоело стоять без дела.

У поленницы её ждал истопник. Со вчерашнего дня он знал, что смотрительница пришлёт своего человека. Своего человека он оглядел мельком, без любопытства, зато дрова отбирал сам, придирчиво, полено к полену, как яблоки на зиму.

— Гостевым — берёзу, — приговаривал он, выкладывая ей на подставленные руки. — Стены там сырые, им жар нужен ровный, без фокусов. Сосну не бери, сосна стреляет. Печей три. У той, что от лестницы первая, тяга злая: подожжёшь — отойди, дверцу не держи. Средняя ленивая, её уговаривать надо: сперва лучину, потом смотри. А в жилой печь добрая. — Он глянул через двор, в сторону гостевого, с личной обидой. — Была. Когда топили.

О печах он говорил, как конюх о лошадях: у каждой имелся нрав, выезд и своя история болезни. Спроси он с той же строгостью, как звать её саму, — вышла бы заминка. Но истопник не спросил.

— Тебя как... — начал он всё-таки, навьючив её до подбородка, и сам себя оборвал, махнув рукавицей: — А, не говори. Всё одно не запомню. Дрова помню, печи помню. Людей — зачем? Люди сами приходят.

У котельной, на приступке возле тёплой стены, обнаружился жилец: книга. Средняя, в рыжей коже, с подпалённым уголком. Айра её узнала — вернее, узнала манеру: из стайных, с поварни. Книга грелась, распустив листы веером, и на подошедших приоткрыла обрез — недоверчиво, одним глазом.

— Отстала от своих, — пояснил истопник, поймав её взгляд. — Стая-то к холодам на юг подаётся, всем клином. А эта с палёным углом — куда ей лететь. Прибилась. — Он покосился на книгу с уважением. — Грамотная, поди. Пусть сидит: жару не объест.

Все тут были при деле. Печи с нравом, книга на довольствии, дрова по чинам. Одна она ходила в людях — и то до вечера.

С вязанкой через двор шлось легко — легче, чем она ждала. Наука Ним работала, как заговорённая: люди расступались перед дровами, кивали дровам, дорогу давали дровам. Сама она при вязанке шла довеском, вроде верёвки. У колодца тётка с вёдрами посторонилась и сказала «осторожно, милая» — не ей. Вязанке.

У поварни наперерез вышла Тай — с пустой корзиной, по своим кухонным делам. Взгляд её прошёл по Айре сверху вниз, от платка до подпалин, спокойно, как по списку. Лицом при этом Тай не дрогнула. Молча полезла в карман куртки и вложила Айре в свободную руку пирог — тёплый ещё, с луком, судя по духу.

— Дровяным полагается, — сообщила она тоном, не допускающим прений. — Порядок такой.

— Чей порядок?

— Мой. — Тай поправила ей платок одним движением, по-хозяйски, как поправляют вывеску: не спрашивая лавку, нравится ли ей. — С утра не евши таскать тяжёлое — потом падают. Падать будешь сытой.

И пошла себе с корзиной, не оборачиваясь. Вопросов у Тай не было: всё главное она уже выяснила одним взглядом — жива, обута, теперь ещё и накормлена.

Пирог Айра съела тут же, у поварни, в три укуса, по-рабочему. Пирог был правильный. С таким тылом можно было идти хоть на Совет.

Архе вышел в свой час, минута в минуту, как всегда. И в этом «как всегда» ей сегодня впервые послышалось не жуткое, а удобное. Она смотрела на его выход издали, из-за угла котельной, поверх вязанки: ближе она сегодня не собиралась подходить ни на шаг. Против него её ряженье не стоило ничего — это она понимала твёрдо и проверять не рвалась. Человек, который слышит кровь, платка не разглядывает.

Архе пересёк двор и свернул к залу — служба ждала. День у него был расписан плотно, и расписал его не он.

Иди, любезный. Служи. А я пока послужу твоей печке.

Она поудобнее перехватила вязанку и пошла к гостевому крылу — не таясь, серединой двора, громко.

Громко — это оказалось труднее всего.

Три года её учили ходить так, чтобы не слышал пол. Ещё год — так, чтобы не видела академия. А теперь надо было наоборот: топать. Ставить ногу всей ступнёй, задевать вязанкой косяки, войти в нежилой коридор как человек с законным делом — с грохотом, с одышкой,